Масюков Порфирий Фёдорович О проекте











Яндекс.Метрика


на сайте:

аудио            105
видео              32
документы      71
книги              71
панорамы       58
статьи        6745
фото           7278








Первый литературный портал:



Стихотворение
У вечного огня

Стихотворение
На берегу






Разделы по теме

История Амурской области

































Масюков Порфирий Фёдорович

25 апреля 2017 г.

   Литературная жизнь Приамурья – явление относительно позднее. Именно потому время её рождения не кажется стариной, тем более – «седой» стариной. Да и само слово «старина» здесь явно не к месту: ведь речь идет о последних десятилетиях прошлого века. Они не овеяны преданьями (какие преданья мог родить «железный» девятнадцатый век?), не окружены ореолом роковой тайны. События той поры словно бы не таят в себе никаких особых загадок, над которыми приходится ломать головы историкам. Они оставили след в бесчисленном множестве документов, с большей или меньшей степенью достоверности запечатлелись в мемуарах современников. О них написаны сотни и тысячи фундаментальных исследований, авторы которых опираются, естественно, не на «преданья старины глубокой», а на строгие факты.

   Словом, последние десятилетия XIX века, какими бы далекими они ни казались нам сегодня, – это обозримое прошлое, их можно сравнить с ярко освещённой сценой, на которой, словно под лучами прожекторов, хорошо просматривается каждый квадратный метр, едва ли не каждый квадратный вершок площади. Обозримым прошлым можно с полным правом назвать и соответствующий отрезок истории отечественной словесности: ведь в то время жили и творили Лев Толстой и Чехов, Короленко и Мамин-Сибиряк, начинали свой путь в литературе Горький, Куприн, Бунин. Может быть, за названными мною именами кроются неразгаданные тайны? Конечно же, нет. Биографии этих писателей хорошо известны, к написанному ими не надо пробиваться «через горы времени», рискуя потратить месяцы и годы на бесплодные поиски.

   Обозримое прошлое… Думаю, такое определение никому из читателей не покажется спорным. И всё-таки оно уязвимо, в чём, наверное, убеждался каждый, кто в каких-либо видах серьёзно интересовался, а тем более близко знакомился с начальной стадией литературной жизни (и вообще литературным прошлым) Приамурья. Стоит только из всесветных странствий по следам минувшего вернуться в родные пределы, переключить свой интерес с далёкого на близкое (далёкое и близкое с точки зрения географии), и тут же становится ясно, что формула «обозримое прошлое» грешит недооценкой нашего беспамятства, которое, как давно замечено, есть наипервейший отличительный признак варварства. С плодами беспамятства здесь встречаешься очень часто, чуть не на каждом шагу. Невольно вспоминается горький упрёк А.С. Пушкина, брошенный словно бы и нам: «Мы ленивы и нелюбопытны»./h5>

   Впрочем, это беда не только литературного краеведения. С краеведческой точки зрения плохо прочитаны, а то и вовсе остаются непрочитанными многие страницы истории Приамурья, причём к плохо «высвеченным» относятся именно интересующие нас в данном случае последние десятилетия прошлого века. Когда мысленно обращаешься к ним, сравне-ние с ярко освещённой сценой просто не приходит в голову. Справедливости ради нужно сказать, что виной тому не только наша леность или отсутствие любознательности (и то, и другое, конечно же, имеет место), но вопрос об общих причинах, не коренящихся в нас самих, об объективных трудностях изучения нашего прошлого, в том числе прошлого литературного, в рамках настоящей статьи рассматривать едва ли уместно: это тема отдельного разговора [01].

   Сказанное выше с полным правом можно отнести и к другим, более поздним страницам литературного прошлого Приамурья. Многие факты безнадежно забыты, а если и не забыты, то видятся сегодня очень нечётко. Иной раз, когда думаешь о судьбе того или другого литератора-земляка, вспоминаешь знаменитую фразу горьковского героя: «Да был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?» Был, да канул в Лету. Был, да мы о нём забыли, как забываем о прошлогоднем снеге, хотя «мальчик» сей был, то бишь жил, отнюдь не во времена Пояркова и Хабарова. Мы пока ещё не стали иванами, не помнящими родства, но угроза забвения «родства», забвения своих исторических корней, а в перспективе – и всеобщего культурного одичания в наши дни становится всё более реальной.

   Увы, нашему знанию литературного прошлого Приамурья не хватает предметности. Нехватка достоверных, документально подтверждаемых данных создаёт почву для домыслов, ведёт к весьма вольному толкованию фактов, а в конечном счёте – к искажению истины, пусть даже неумышленному. «Не богат наш край преданьями», – писал когда-то «первый амурский поэт» Леонид Волков. Верно: не богат преданьями историческими. Зато, как это ни странно, «преданья» рождаются на иной почве – на почве плохого знания литературного прошлого. Рождаются – несмотря на то, что на литературной жизни Приамурья и сегодня лежит печать исторической молодости.

   Мало кому в наши дни известны имена самых первых амурских литераторов. В ряду этих «самых первых» – скромное имя поэта Порфирия Федоровича Масюкова (1848-1903).

   Масюков – уроженец Забайкалья. В родных краях прошли его детство и юность. Судьбу поэта никак не назовешь счастливой. Он не смог получить систематического образования, что, естественно, наложило отпечаток на его последующую жизнь. Стихи Масюков начал писать довольно рано. Жителю сибирской «глубинки» занятие литературным творчеством не сулило ни славы, ни материального достатка, но увлечению своему поэт остался верен до конца дней, несмотря на житейские невзгоды, несмотря на постоянную заботу о хлебе насущном. Первое его стихотворение увидело свет на страницах печати, когда автору было 35 лет. Но… первая ласточка не сделала весны: в последующие годы публикации стихов Масюкова в сибирских газетах были довольно редкими. Уже в зрелом возрасте Масюков, покинув отчий край, переселился на Амур. Последние годы его жизни прошли в Благовещенске. Здесь сбылась его мечта об издании сборника своих стихотворений. Поэт дал ему название – «Отголоски с верховьев Амура и Забайкалья». Здесь, в Благовещенске, Масюков получил, наконец, возможность печататься более или менее систематически: большое число его стихотворений появилось на страницах местных газет. Но об этом – ниже.

   В краеведческой литературе имя Масюкова встречается нечасто... В большинстве случаев информация о поэте сводится к кратким (иногда очень кратким) биографическим данным, о его стихах пишут мало. Одни авторы называют его поэтом-самоучкой, не утруждая себя обоснованием такой оценки; другие старательно избегают слова «самоучка» – возможно, потому что считают его унижающим достоинство поэта, умаляющим литера-турное значение написанного им. В литературоведении Масюкову «повезло» и того меньше. Сетовать на несправедливость сего небрежения, думается, не стоит: таков удел многих и многих провинциальных авторов (нередко обходят вниманием и более талантливых, достойных более почётного места на литературном Олимпе). Удивляет другое – разноголосица суждений о поэте, разноречивость даваемых ему оценок. Единожды имя Масюкова удостоилось быть упомянутым в «Очерках русской литературы Сибири» – двух-томном академическом труде, претендующем на строгую научность. Но так ли уж велика честь – попасть в «обойму», куда втиснуты (именно втиснуты, без уважения к индивидуальности каждого) совершенно разные, нисколько не похожие друг на друга авторы, вкупе именуемые «молодыми бытописателями Сибири»? [02]. Бытописатель Сибири... Эта ни к чему не обязывающая, обезличивающая характеристика мало что проясняет в творческом облике Масюкова, мало что «высвечивает» в его стихах. Она приличествует бел-летристу, но, право же, не подобает поэту: в приложении к пишущему стихи она выглядит более чем сомнительной похвалой.

   Без достаточных на то оснований – похоже, с целью придать больший вес скромному автору из сибирской «глубинки» – Масюкова называли поэтом-народником. Для этого де-лался усиленный акцент на его знакомстве с политическими ссыльными, которые якобы не только поддержали его литературные увлечения, но и оказали влияние на его идейное развитие. В своё время была даже предпринята попытка, которую трудно принять всерьёз, – представить Масюкова... пролетарским поэтом, чуть ли не зачинателем пролетарской поэзии на Дальнем Востоке. Читателя, не знакомого с творчеством нашего поэта, такие оценки, естественно, лишь дезориентируют.

   Так кто же всё-таки он, Порфирий Масюков? Разумеется, ответ на этот вопрос может дать лишь непосредственное знакомство с его стихами. Когда речь идёт о Масюкове-поэте, внимание обычно фокусируется на уже упомянутом единственном прижизненном сборнике его стихотворений – «Отголоски с верховьев Амура и Забайкалья» (Благовещенск, 1894). У иного читателя может даже сложиться впечатление, будто названный сборник вмещает всё написанное Масюковым или, точнее, всё, что из написанного автор счёл возможным вынести на суд читателей. Всякий, кто в этом усомнится, кому очень хочется знать, что же всё-таки осталось «за кадром», как бы подводится к выводу: оставшееся «за кадром», то бишь за рамками сборника, не имеет для нас решительно никакой ценности. Но вывод-то ложный! И что же? Фактически забытой оказалась весьма внушительная часть литературного наследия Масюкова – не один десяток стихотворений, опубликованных поэтом на страницах благовещенских газет в 1895-1903 гг., то есть уже после выхода в свет сборника «Отголоски...» В подавляющем большинстве они нигде потом не перепечатывались.

   В такого рода «невнимании» к этим стихам загадки нет: кто-то не знал, возможно, да-же не подозревал об их существовании, у кого-то «руки не дошли»... Как бы то ни было, из поля зрения большинства писавших о Масюкове эти стихи выпали. Не отсюда ли поспеш-ные суждения, сводящиеся к навешиванию социологических ярлыков? Не отсюда ли черес-чур категоричные оценки, не адекватные реальным фактам биографии поэта, реальному смыслу написанного им? Неискушённому читателю не остаётся ничего другого, как прини-мать эти оценки на веру: ведь стихи Масюкова (включая сборник «Отголоски...», давным-давно ставший не просто библиографической редкостью, а прямо-таки музейным раритетом) ему практически недоступны.

   Настоящая статья – очерк жизни и творчества Масюкова. Не будем забывать: речь идёт о провинциальном поэте, для которого писание стихов никогда не было профессиональным занятием. А это значит, что привычные мерки к нему не приложимы. Наивно думать, будто поэт оставил после себя богатый домашний архив, бережно хранимый его потомками, будто биографы годами собирали материалы о нём, а душеприказчики заботились об издании его сочинений. Ничего этого, естественно, не было и не могло быть. Биографические сведения о Масюкове неполны, имеющиеся данные зачастую слабо документированы. Достоверность некоторых из них, увы, не бесспорна. Многие сведения, к слову сказать, сообщил сам поэт, охотно рассказывавший читателям о себе, делившийся с ними воспоминаниями о пережи-том. Порой даже кажется, что из стихов его можно почерпнуть больше биографических под-робностей, чем из всего, что о нём было написано (и попало в печать) за многие годы после его смерти (здесь я имею в виду соотношение объёмов информации, исходящей от самого поэта, с одной стороны, и от писавших о нём в разное время – с другой).

   Нет, настоящая статья ни в коей мере не претендует на ликвидацию всех «белых пятен» в биографии Масюкова, на восполнение всех пробелов в нашем знании его творчества, тем более – на исправление всех ошибок, когда-либо допущенных писавшими о нём. Одним словом, не претендует на «исчерпывающую полноту», как принято в таких случаях выражаться. Цель статьи – иная: рассказать о поэте, соотнеся его жизненную судьбу, его идейные и духовные искания, его скромное литературное творчество с историческим временем. Опираясь на известные мне факты, взятые из разных источников (частично они являются результатом моих собственных разысканий), я попытаюсь определить объективную ценность написанного Масюковым, показать – по возможности без прикрас, без натяжек и преувеличений – значение его творчества, его, скажем так, литературной судьбы как культурного явления. Именно так: как культурного явления. Явления, в чем-то характерного для определённой среды и определённого времени, вскрывающего некоторые черты нашего культурного прошлого.

   Как уже было сказано, Масюков – коренной забайкалец, переселившийся на Амур уже в зрелые годы. Как поэт он развился у себя на родине, в печати выступил тоже ещё до пере-мены местожительства. Не будем однако забывать, что в Приамурье прошли последние годы его жизни, что здесь он нашёл своего читателя, что здесь благодаря выходу в свет сборника стихотворений его творчество стало, так сказать, литературным фактом. Это даёт нам право называть Масюкова амурским поэтом. И всё же применительно к нему географическая «про-писка» решающего значения, на мой взгляд, не имеет. Сам Масюков неизменно называл себя сибиряком – не забайкальцем, не амурцем, а именно сибиряком. В стихотворении «Сибирякам», открывающем сборник «Отголоски»» (кстати сказать, здесь оно напечатано под рубрикой «Вместо предисловия») [03], поэт адресовался к читателям-землякам – жителям «льдистой страны», в первую очередь им вверяя плоды своих «поэтических затей». В последующих стихах этот мотив настойчиво повторяется. Настойчиво, но не навязчиво, не нарочито.

   «Патриот своего края» – называть так провинциального автора стало общим местом. В отношении Масюкова это отнюдь не ритуальная фраза, над смыслом которой не принято за-думываться. Да, он был горячим патриотом Сибири. За этими словами стоит нечто большее, чем только любовь к так называемой «малой родине», привязанность к «милому пределу» (Пушкин) – чувство, в большей или меньшей степени свойственное или, во всяком случае, не чуждое каждому из нас. Сибирь – как много в этом звуке... Надеюсь, читатель не будет шокирован тем, что здесь переиначены хрестоматийные пушкинские строки о Москве. Что слилось в этом звуке для сердца поэта-сибиряка, что отзывалось в нём при слове «Сибирь» – всё это в меру своего умения, в меру своего духовного и нравственного опыта Масюков попытался выразить в стихах. В стихах – потому что другая литературная форма была бы для него неорганичной, а может быть, и непосильной. А выразить ему было что.

   Масюков принадлежал к поколению сибиряков, родившемуся до 1861 года, то есть до отмены в России крепостного права, но вступившему в сознательную жизнь в так называе-мую «эпоху великих реформ». Это поколение помнило старую, дореформенную Сибирь, но отнюдь не склонно было идеализировать прошлое. К нему оно относилось без благоговейно-го трепета. Что же касается настоящего и будущего Сибири, то здесь вопросов было гораздо больше, чем ответов. Этому поколению сибиряков довелось пережить ломку «устоев», стать свидетелем «неслыханных перемен» – буржуазных, по сути своей, превращений, в каких-нибудь два-три десятка лет в корне изменивших не только хозяйственный уклад, но и весь привычный строй жизни полупатриархальной сибирской провинции. На огромных пространствах от Урала до Тихого океана, в том числе в областях, вчера ещё стоявших «в стороне от истории», победно утверждалась власть «господина Купона». В немалой степени процесс этот был ускорен начавшейся несколько раньше колонизацией Амурского края.

   Освоение новых дальневосточных областей вызвало непрерывно растущий, а к концу века резко усилившийся приток переселенцев из Европейской России. Интенсивное развитие горной промышленности, особенно золотодобычи (главным образом за счёт открытия новых месторождений), потребовало привлечения больших масс рабочих. В результате небывало расширилась – и тоже в очень короткие сроки – сфера эксплуатации наёмного труда.

   В сибирском обществе, точнее – в его образованной части, ускоренная капитализация огромного края вызывала далеко не однозначную реакцию. Одни говорили о культурной миссии капитализма, другие видели в «буржуазности» бездуховное начало, грозящее обесче-ловечением культуры, таящее в себе опасность её разрушения и гибели. Одни радовались появлению «своей», сибирской буржуазии, другие боялись олигархии – фактического захва-та всей полноты власти кучкой денежных воротил. Не было недостатка ни в оптимистиче-ских прогнозах, ни в безнадёжных пророчествах.

   А как воспринимала перемены сибирская «глубинка»? Как они сказались на жизни «чёрного люда», на настроениях рядовых сибиряков? Наконец, какое к ним было отношение в кругу людей, по условиям жизни близко стоявшим к «низам» общества? Свидетельств та-кого рода намного меньше, во всяком случае – свидетельств непосредственных, исходящих от самих жителей сибирской провинции. К таковым свидетельствам с полным правом можно отнести стихи Масюкова. Разумеется, это совсем не означает, что к ним возможен лишь один подход – как к документам минувшей эпохи, имеющим чисто исторический интерес: вот как жили люди столетие назад, вот о чём думали, чем мучились наши деды и прадеды. Всё это, может быть, и любопытно, подумает иной читатель, но к нашим дням никакого отношения не имеет. Но так ли это? Есть все основания говорить о перекличке времён – при всём их очевидном несходстве. Аналогии с сегодняшним днём прямо-таки напрашиваются. Ведь наше время – в известном смысле «повторение пройденного», с той лишь разницей, что буржуазное развитие России после 1861 года было естественным путём преодоления отсталости, тогда как нынешняя капитализация превращает Россию в страну «третьего мира», в сырьевой придаток Запада.

   Стихи Масюкова полны горьких раздумий о судьбах Сибири, безжалостно ограбляе-мой «кулаками» и «плутократами». Между прочим, эти слова, – «кулак», «плутократ», «плутократство» – по частоте употребления в стихах поэта занимают едва ли не первое место. Вкладывается в них, естественно, глубоко одиозный смысл. Проклятия по адресу капитала и власти денег кому-то из читателей – не без основания – казались наивными и провинциальными. Но есть в стихах Масюкова и нечто такое, что и сейчас, девяносто лет спустя после смерти автора, вызывает невольное уважение к нему, – жажда социальной справедливости, горячее сочувствие к простым людям. По социальный характеристикам, по происхождению и воспитанию Масюков не был выходцем из «низов», но, безусловно, принадлежал к беспокойной породе русских людей – правдолюбов, «взыскующих града», чья совесть не мирилась с бесправием «чёрного люда», чьи симпатии к людям труда подтверждались опытом их собственной, как правило, нелегкой жизни.

   В спорах о будущем Сибири тон, естественно, задавала интеллигенция, лучшие силы которой были сосредоточены в крупных городах. Иное дело – сибирская «глубинка». Речь идёт о глухих углах, до которых волна «эмансипации» докатывалась с опозданием, жители которых имели подчас весьма смутное представление о гласности. Не было здесь ни своих печатных изданий, ни даже своих представительных органов власти (как известно, земская реформа 1864 года на Сибирь не распространялась). Население здесь по-прежнему страдало от чудовищного произвола чиновников. Здесь, как и в «добрые старые» – дореформенные – времена, судьба рядового обывателя всё ещё зависела от «усмотрения какого-нибудь неве-жественного уездного помпадура или ретивого полицейского начальника. Но и «глубинка» не была уже безропотной и безгласной, и в ней, хоть и медленно, пробивались ростки обще-ственного самосознания, причём процесс этот захватывал не только местную интеллиген-цию, не только верхушечный культурный слой, в ту пору ещё очень тонкий, но и более ши-рокий круг грамотных людей, болевших душою за свой край, понимавших его насущные нужды. Всех, кто общественное благо ставил выше личного.

   И факты биографии Масюкова, и его творчество – тому подтверждение. С понятием «глубинка» у большинства читателей связывается длинный ряд привычных, большей частью негативных представлений. Родина Масюкова была не просто глубинкой, где, как принято думать, царит «вековая тишина» (не в пример шумным столицам, где «гремят витии»). От большинства других местностей Сибири она отличалась тем, что ей выпал печальный жре-бий – для многих поколений земляков поэта быть в прямом смысле слова юдолью горя и страданий. Тому, кто обращается к стихам Масюкова не ради одного лишь праздного любо-пытства, об этом, конечно же, нельзя забывать.

   Биография Масюкова кажется обычной. Она такой и была – обычной для человека, взращённого родной ему средой, с молодых ногтей усвоившего её взгляды и традиции. Обычной для сибиряка, которому не привыкать ни к суровому климату «льдистой страны», ни к разного рода житейским испытаниям. Но при всей видимой обычности его биографии поэт был, бесспорно, личностью незаурядной. На своём веку он многое повидал, о многом серьёзно задумывался; его сердце отзывалось на боль и тревоги окружающего мира. Всю сознательную жизнь он был занят исканием «правды-справедливости», а путь правдоискателя всегда тернист. Он был бойцом по натуре, часто ввязывался в спор по больным для него вопросам, яростно ополчался на тех, в ком видел носителей общественного зла. Этим он на-жил себе немало врагов в стане «ликующих, праздно болтающих», а ещё больше – в стане больших и малых начальников-самодуров, продажных чиновников, беззастенчивых «рыца-рей наживы». В поведении поэта был свой внутренний нерв. А если так, можно ли, с учётом всего этого, считать его биографию такой уж обычной, тем более заурядной?

   Порфирий Фёдорович Масюков родился в 1848 году в Кутомарском заводе Нерчинско-го горного округа. В стихах поэт не раз упоминал Кутомару – так для краткости он называл свою родину. Собственно говоря, Кутомара – название речки, на правом берегу которой рас-полагался сереброплавильный завод. Завод был основан в начале царствования Екатерины II (в 1764 году) в междуречье Шилки и Аргуни, в 70 верстах от Нерчинского («Большого») завода и более чем в 300 верстах от Нерчинска.

   «Тот, кто хочет понять поэта, должен побывать в стране поэта». Это изречение Гёте тысячекратно цитировалось. Читатель-скептик усмехнётся: разве оно имеет отношение к безвестному стихотворцу из сибирской глубинки? В принципе мысль Гёте верна по отноше-нию к поэту любого ранга, если, конечно, наше желание понять его продиктовано серьёзны-ми соображениями. Всё дело в физической возможности осуществить это желание. Не ду-маю, что слова Гёте надо понимать буквально, тем более, что побывать «в стране поэта» – значит не только воочию увидеть эту страну, но и заглянуть в её прошлое, сделать экскурс в её историю. Для этого одного визуального знакомства с нею мало. Давайте мысленно пере-несёмся на родину Масюкова: это, безусловно, поможет нам лучше понять поэта, на многое – и в нём самом, и в его творчестве – откроет глаза.

   Чем была тогда «страна Нерчинская»? Вот что писал о ней известный сибирский исто-рик П. А. Словцов: «Страну, по широте благословенную, омываемую реками Шилкою и Ар-гунью, но по причине возвышения нетёплую и сильно охлаждаемую ветрами, где поселён-ный земледелец должен тягаться с природою альпийской за кусок хлеба, страну Нерчинскую Россия обрекла на добычу минералов…» («Историческое обозрение Сибири») [04]. В этой краткой характеристике всё верно. Верно сказано и о климате «страны», и об участи поселённого в ней земледельца, и о судьбе всего края, обречённого «на добычу минералов». Нет ни малейшего преувеличения и в словах Масюкова о его родине: «Родился я в глухом краю...» («Отголоски...», с. 51). Даже по сибирским меркам Восточное Забайкалье было тогда глухим краем. В пору юности Масюкова почта шла сюда бесконечно долго, столичные газеты и журналы доставлялись не ранее чем два с половиной – три месяца спустя после их выхода в свет. Давали себя знать и отсутствие современных путей сообщения (Забайкальская железная дорога была построена лишь в 1900 году), и специфические условия жизни населения, вынужденного добывать хлеб насущный в жестокой борьбе с природой, при частых неурожаях и недородах, и само положение края, бывшего почти двести лет, до официального присоединения Амура к России, чем-то вроде географического тупика.

   Давно уже стала крылатой строчка из стихотворения Ф. Шиллера: «И я в Аркадии ро-дился». Нет, родина Масюкова совсем не походила на Аркадию – идиллическую страну, жи-тели которой, пастухи и пахари, блаженствовали под сенью вечнозелёных кущ. По отноше-нию к человеку здешняя природа сурова и неласкова. Бесконечные горные кряжи, угрюмые, диковатые сопки, склоны которых то спускаются в долины прихотливо змеящихся рек, речек и ручьёв, то вдруг круто обрываются в глубокие, сумрачные ущелья и распадки, куда даже летом не заглядывает солнце. Человек, впервые попавший сюда, испытывает чувство растерянности и подавленности: природа с её вечной красой покажется ему чужой и нелюдимой. Печать нелюдимости лежит на ней и сегодня, хотя край осваивается русскими уже более трёхсот лет.

   Вот выдержка из путевого дневника писателя Н.Г. Гарина-Михайловского, побывавшего в Забайкалье – проездом на Дальний Восток – спустя ровно пятьдесят лет после рождения Масюкова (речь идёт об увиденном с борта парохода между Сретенском и Усть-Стрелкой): «Места живописны, иногда горы громоздятся и ближе жмутся к реке (Шилке. – А. Л.), иногда расходятся и, покрытые синей дымкой, далёкой декорацией стоят на горизонте.

   Но всё пустынно: нет людей и не тянет к себе своей пустыней эта далёкая сторона; увидеть и забыть» [05].

   Или – несколькими страницами выше: «Утром, часов в восемь, мы подъехали к реке Нерче. Всё ещё было окутано серым, как солдатское сукно, туманом. Едва виднеется тот бе-рег – пустынный, голый, неуютный, такой же, как и вся природа здесь» [05].

   «Холодно и неуютно» – такими словами заканчивается описание. Неслучайно писате-лю вспомнились декабристы: «в мёртвой тишине точно слышишь лязг их цепей». «Может быть, – размышляет он, – будь здесь жильё, не так вспоминалось бы, но это безмолвие и оди-ночество (курсив мой. – А. Л.) сильнее сохраняет память о них» [05].

   В подтверждение собственных мыслей писатель-путешественник привёл слова, услы-шанные им из уст крестьянина-переселенца: «неприютная сторона», «что-то вроде тюрь-мы»... Впрочем, не надо забывать: и для писателя, и для его собеседника, крестьянина из Ки-евской губернии, здешняя земля не была родиной. У родившегося в «стране Нерчинской» отношение к ней было, естественно, более сложным.

   На Кутомаре прошла большая часть жизни Масюкова, с ней у него связаны первые впечатления детства. Навсегда запомнились удушливое облако дыма, постоянно висевшее над заводскими печами, воздух, отравленный запахом мышьяка, синие языки пламени над свинцом, отделившимся от серебра. И, конечно же, рабочий люд, трудившийся возле печей 12 часов в сутки, независимо от времени года. Кроме мастеровых «честного имени» на заво-де работали ссыльно-каторжные. Это тоже запомнилось с детства – люди в кандалах, с полу-обритыми головами. По тогдашнему закону ссыльно-каторжные клеймились буквами: «С» - на одной щеке, «О» – на лбу и «К» – на другой щеке (это означало: «ссыльно-каторжный»).

   Условия труда были ужасающе тяжёлыми. За малейшую оплошность, не говоря уже о серьёзных провинностях, кандальников подвергали телесным наказаниям. Побеги с заводов и промыслов были обычным явлением. Бежали не только каторжане, но нередко и доведён-ные до отчаяния «вольные» рабочие: для них обязательный труд (подробнее о нём будет ска-зано ниже) был ненамного легче каторжного.

   Так было на Кутомаре, так было и на всех других нерчинских заводах и промыслах. Обязательный труд делал жизнь людей невыносимой. О невольных жителях «страны Нерчинской» не приходится и говорить: для них она была, по выражению ссыльного поэта-революционера М. Л. Михайлова, «если не тюрьмой, так землёй изгнания» [06].

   «Завод тот был именьем царским...», – вспоминал Масюков (речь идёт о Кутомарском заводе). Читателя, не знакомого с историей горного промысла В Нерчинском округе, эта строчка из стихотворения нашего поэта поставит в тупик: почему завод был «именьем цар-ским»? И почему (возвращаясь к сказанному выше) труд на нём назывался «обязательным»? Что всё это значит? Без пояснений здесь не обойтись. История нерчинских заводов так тесно связана с историей края, так слита с судьбами большей части его населения, что на ней стоит остановить внимание.

   Край издавна славился своими рудными запасами. В больших количествах здесь производились серебро и свинец, в меньшей степени – железо, медь, олово. Начало горного промысла в крае восходит к времени царствования Петра I: в 1704 году по повелению царя на реке Алгаче, в бассейне Аргуни, начал действовать сереброплавильный Нерчинский завод. Более полувека он был единственным. Лишь в 1760 году появился второй завод – Дучарский. К концу ХVIII столетия, кроме двух названных, действовали заводы: Кутомарский, Шилкинский, Газимурский, Екатерининский, Александровский и Воздвиженский. Они возникали но мере открытия новых рудников. Для занятия горными работами сюда переселялись – отнюдь не добровольно – крестьяне из губерний Западной и Восточной Сибири. Из них и образовался (если выражаться официальным языком того времени) класс горно-заводских рабочих нижних чинов. К заводам для занятия хлебопашеством (иначе нечем было бы кормить заводское население), для возки руды и угля и вообще для хозяйственного обслуживания были приписаны крестьяне нескольких прилагающих волостей.

   Для «увеличения рабочего элемента» на заводы стали ссылать преступников, в том числе «государственных». Как известно, в нерчинских рудниках отбывали каторгу декабри-сты, позднее здесь побывали петрашевцы, Н. Г. Чернышевский, М. Л. Михайлов.

   Самый первый из заводов – Нерчинский – обслуживался вольнонаёмными, затем рабо-та становится обязательной. Рабочие фактически превращаются в крепостных заводоуправления. И вообще обязательный, как его называли, труд на заводах был одной из самых бес-человечных форм крепостного рабства.

   За время своего существования заводы Нерчинского округа не раз переходили от одно-го ведомства к другому. Нерчинский завод, тогда единственный, находился в ведении Си-бирского приказа рудных дел, а с 1719 года – государственной Бергколлегии. В 1783 году, в царствование Екатерины II, все возникшие к тому времени заводы были переданы так назы-ваемому Кабинету его императорского величества. Кабинетские заводы отличались от ка-зённых тем, что считались собственностью царской фамилии (это и имел в виду Масюков, называя Кутомарский завод «именьем царским»). После более чем сорокалетнего пребыва-ния в этом качестве заводы снова стали казёнными, оказавшись на сей раз в ведении мини-стерства финансов (с 1831 года). В 1855 году они были возвращены Кабинету, а значит – опять стали «именьем царским» [07].

   В 1851 году, в связи с образованием Забайкальского казачьего войска, все приписные крестьяне были отчислены в казачье сословие, а десять лет спустя (в мае 1861 года) и горно-заводские рабочие были освобождены от обязательных работ и обращены в «свободное со-словие сельских обывателей» [08].

   Ещё раньше горно-заводской промысел стал приходить в упадок. Производство сереб-ра, ввиду его малой доходности, из года в год сокращалось. Дальнейшая судьба Нерчинского края была связана с золотодобычей. О наличии в крае золота знали ещё в конце ХVIII века. С тех пор велись его интенсивные поиски, которые привели к открытию – в 30-х годах XIX столетия – богатейшей золотоносной россыпи в долине реки Кары, левобережного притока Шилки. Позже золото было найдено и в других местах. Появились новые прииски: в 1850 году – Шахтаминский, в 1854 году – Бальджинский, в 1860 году – Урюмский. Ставшие почти убыточными сереброплавильные заводы один за другим закрывались. В год смерти Масюкова действующим оставался лишь родной ему Кутомарский завод, остальные прекратили своё существование задолго до этого [08].

   В 1904 году горному промыслу в Нерчинском округе исполнилось 200 лет. Эту годов-щину отметила сибирская печать. В газетах приводились данные о добыче металлов. За два века было добыто 6242 пуда золота и 28382 пуда серебра, не считая свинца, меди, олова. Ка-залось бы, такое богатство должно сделать край процветающим. Увы, этого не произошло: ведь на заводах и промыслах люди трудились не для себя, а, по выражению Масюкова, «для блага царского». Вот какой горький итог подвела газета «Восточное обозрение»: «Двухсот-летнее существование горного промысла в Нерчинском округе весьма слабо отразилось на благосостоянии этого края. Та же бедность населения, особенно вблизи рудников и многих приисков, то же отсутствие удобных путей сообщения и сколько-нибудь значительных про-мышленных центров, как и полтораста лет тому назад... От всей двухвековой горной дея-тельности получается картина не процветания страны, а какого-то опустошения. Извлекалось из недр земных много драгоценного металла и других полезных ископаемых, и всё это бесследно для края куда-то исчезло» [09]. А что же осталось? Остались заброшенные, затопленные водой рудники, глубокие выемки на месте прежних выработок да отвалы пустых горных пород.

   Далее газета писала о «деморализующем влиянии» золотого промысла на местное на-селение. Из простоватого, трудолюбивого крестьянина-земледельца выработался тип забу-бённой головушки – так называемого «золотаря», а из среды «золотарей» выделилась разно-видность этой породы – «хищник». Зимой, по окончании летних промысловых работ, от-бившийся от дома и хозяйства «золотарь» шатается по деревням, предаваясь бесшабашному разгулу. «Хищник» же, занятый тайной добычей золота, живущий в постоянном страхе быть пойманным, месяцами пропадает в тайге и, отказываясь от всякого общения с внешним ми-ром, постепенно свыкается со своим полудикарским существованием [09].

   Конечно, никакого открытия газета не сделала: о «деморализующем влиянии» золотого промысла говорили и писали задолго до этого. Приведу наблюдение писателя Н. Г. Гарина-Михайловского, сделанное им в 1898 году, во время путешествия по Забайкалью: «Золото в этом крае везде, а с ним везде и воровство, и грабёж, и убийство, и тайная торговля этим золотом» [10]. Всё это наводило на грустные размышления: правда ли, что край обречён – фаталь-но обречён! – на «добычу минералов» и не заслуживает никакой другой участи?

   Родина Масюкова Кутомара была лишь уголком «страны Нерчинской», уголком от-нюдь не райским. Представлять её подобием одного из кругов дантова ада, конечно же, не следует: с заводом у поэта были связаны не одни только мрачные воспоминания. Уже в зре-лые годы он признавался, что свыкся с ним «с самых детских лет». Действительно, в его стихах Кутомаре посвящено немало тёплых строк. Здесь он испытал первые радости земного бытия: радость открытия мира, радость приобщения к здоровому труду – словом, всё, что переживает каждый нормальный человек на определённой ступени своего развития.

   Для Масюкова Кутомара была как бы символом безвозвратно уходящего прошлого, ко-торое невозможно вычеркнуть из памяти, каким бы оно ни было. При расставании с таким прошлым человек испытывает сложные чувства. Не надо забывать, что завод возник в «век Екатерины», что с той поры сменилось не одно поколение людей, для которых, как и для поэта, он был родиной, какой бы горький смысл (или горький оттенок) ни имело это слово – «родина». Местом, где люди живут, мучаются, страдают, но не теряют надежды на приход «улыбчивых дней». С ними поэта связывало глубокое чувство общности. Именно Кутомара дала толчок его раздумьям о судьбе простых людей:

       И, видя этот чёрный люд,
       Я понимал, каков их труд
       И сколько горя и обид
       Им в жизни вынесть предстоит.
       («Отголоски...», с. 52-53)

   Позже Масюкову не раз доводилось бывать в долине Кары, где велась добыча золота. В поисках заработка сюда из разных мест устремлялся «чёрный люд». К тому времени обяза-тельный труд на промыслах был уже отменён, но многое, слишком многое напоминало о прошлом. В разрезах продолжали трудиться ссыльно-каторжные, за провинности их, как и прежде, подвергали телесным наказаниям. Здесь уместно вспомнить строки другого поэта, в своё время тоже побывавшего на Каре, хоть и не по своей воле. Долина этой реки запомни-лась ему как чудо природы, осквернённое «позорной неволей». Горные кряжи

       ...с их тайгами, всегда изумрудными,
       С их отвесными скалами чудными,
       Молчаливою армией грозною
       Обступили Кару златоносную.
       А Кара меж отвалами роется
       И, ревя, день и ночь беспокоится.
       Ропщет, злится струя её мутная,
       Что какая-то сила беспутная
       Её область свободную, горную
       Осквернила неволей позорною [11].

   В стихах Масюкова название «Кара» встречается не один раз. «Пугало Кара», «страш-ная Кара»... Такого рода характеристики говорят сами за себя. Само слово «Кара» вызывало кошмарные видения. Почему? У большинства читателей – земляков поэта такой вопрос не возникал. Сегодняшний читатель, хоть немного знакомый с историей сибирской каторги (и, конечно, с географией края), недоуменно пожмёт плечами. Да, Кара – одно из каторжных мест в Забайкалье, это нам известно. Да, в названии этом было нечто пугающее. Но ведь Масюков никогда не был каторжанином, ни по службе, ни по роду занятий отношения к каторге не имел. Для жителя Кутомары Кара никак не могла быть объектом каждодневных наблюдений в силу своей отдалённости. Отчего же, спрашивается, быть кошмарам? Или, может быть, Масюков был не в меру впечатлительным человеком?

   Из дальнейшего будет видно, что для иронии здесь нет места. Дело в том, что, вспоми-ная о Каре, Масюков имел в виду не каторгу как таковую, точнее – не только каторгу: Кара – одно из самых тяжёлых впечатлений его детства. Из тех, которые оставляют след на всю жизнь. Впрочем, не будем забегать вперёд. Вернёмся к фактам биографии поэта.

   Отец Масюкова был приходским священником («Отец мой был отец духовный, Сказать ясней – священник скромный», – писал о нём поэт в стихотворении «Таёжные воспоминания»). Сыну бедного причётника священнический сан дался нелегко. Он учился в те времена (вспомним «Очерки бурсы» Н. Г. Помяловского), когда образование, как в шутку писал Масюков, «вселяли в среднюю часть тела». И отцу Масюкова, как и любому другому бурсаку, довелось испробовать «берёзовой каши», с лихвой испытать все – мыслимые и немыслимые – унижения. Однако ни строгие порядки, царившие в духовном училище (и позднее в духовной семинарии), ни дикие бурсацкие нравы не озлобили его, не сделали деспотом по отношению к близким. Он остался человеком добрым, хотя и не лишённым некоторых слабостей (трудные годы жизни всё же не прошли для него бесследно). Его уважали за бескорыстие, за то, что он «любил правду».

       Не набивал он свой карман,
       Не грабил нагло прихожан...

   Не набивал свой карман, а значит – ничего не сумел нажить и детей своих оставил фактически без наследства. По словам Масюкова, отец его «любил и баловал», что, однако, не мешало ему как родителю проявлять заботу о воспитании сына. Масюков был благодарен отцу за то, что тот привил ему «трезвые взгляды».

   Слабое здоровье помешало Масюкову получить образование: пробыв один год в треть-ем классе Нерчинского приходского духовного училища, он вынужден был оставить учение. Об этом факте своей биографии – кратковременном пребывании в «заведенье очень скромном, одном училище духовном» – поэт вспоминал нечасто. В стихотворении «Таёжные воспоминания», значительная часть которого представляет собой чистосердечный рассказ автора о своей жизни, бурсе уделено всего несколько строк. И неудивительно: из стен её он не вынес сколько-нибудь ярких впечатлений, скорее наоборот. Судя по воспоминаниям бывших учеников (частью они относятся ко времени ученичества Масюкова), Нерчинская бурса мало чем отличалась от «классической» бурсы, описанной в знаменитых очерках Помяловского. Здесь царила та же атмосфера бессмысленной муштры, нужды и долбёжки, насаждалась та же система физического и духовного подавления воспитанников [12]. В бытность здесь Масюкова ещё ходили рассказы о жестоких наказаниях, которым подвергали провинившихся при смотрителе Звереве, и старые бурсаки, а также кое-кто из великовозрастных учеников старших классов, подчас даже хвалились тем, что учились в «зверевские» времена. Правда, в стране уже начинался общественный подъём. Дух «эмансипации» не обошёл стороной и Нерчинскую бурсу. Крайности бурсацкой «педагогики» воспринимались как пережиток прошлого, но изживались они очень нелегко.

   Впрочем, «сладостей» бурсацкого житья-бытья самому Масюкову вкусить не довелось, хоть он и был о них достаточно наслышан. Как своекоштный ученик (своекоштными назы-вали тех, кто содержался в бурсе на свой, а не на казённый счёт) он был освобождён от обя-зательного «хождения в класс» и являлся в бурсу лишь для сдачи экзаменов.

       Здоровьем я был плох с рожденья,
       А потому и для ученья
       Я в бурсе вовсе не живал
       И лишь экзамены сдавал.

   Конечно, для зачисления в третий приходский класс нужна была хорошая домашняя подготовка – не только умение читать и писать, не только знание четырёх правил арифмети-ки, но и элементарное знакомство с церковным уставом, с «начатками» священной истории, с минимумом других премудростей, которые полагалось «протвердить» всякому, кто готовился стать лицом духовного звания, даже не посвящённым в сан. Сыну священника соблю-сти эти условия было нетрудно.

   Здесь можно было бы поставить точку: сказано всё (или почти всё), что нам известно о пребывании Масюкова в Нерчинской бурсе. Остаётся, однако, неясным, что привело его ту-да, иначе говоря – помышлял ли он о духовной карьере, видел ли себя будущим «отцом Порфирием» или здесь играли роль другие соображения. Сам Масюков оставил эти вопросы без ответа. Других свидетельств, прямых или косвенных, которые помогли бы «высветить» истину, к сожалению, нет. Напрашивается предположение, что это была дань традиции: сын священника идёт по стопам отца, сохраняя верность духовному званию. Такая преемствен-ность отвечала как интересам сословия, так и интересам семьи, ибо предотвращала разлад между «отцами» и «детьми». Однако в пору разрушения «устоев», на которую пришлось на-чало сознательной жизни Масюкова, традиция эта, ещё недавно казавшаяся незыблемой, сильно пошатнулась. «Дети» учились в духовных училищах, продолжали обучение в духов-ных семинариях, но, окончив курс, всё чаще отказывались следовать дорогой «отцов». Вче-рашние семинаристы поступали в университеты: одни – чтобы в дальнейшем посвятить свою жизнь науке, другие – чтобы полученные знания употребить на том или другом общественном поприще. Сотни и тысячи поповичей, выйдя из духовного звания, жаждали проявить себя в сугубо мирских профессиях, становились учителями, врачами, а с образованием земств – служащими земских учреждений. Многие выбирали для себя путь борьбы с существующим строем, пополняли ряды революционеров.

   Возможно, впрочем, и другое. Сознавая, что плохое здоровье не позволит сыну, даже в случае благополучного окончания духовного училища, продолжить обучение в семинарии (для этого пришлось бы надолго оторваться от родительского дома), отец не совершал ника-кого насилия над его волей. Человек многоопытный, прошедший бурсацкую «школу» от первого до последнего класса, он умел трезво смотреть на вещи. На бурсу же выбор пал по-тому, что она имела преимущества перед другими учебными заведениями. Во-первых, она была сравнительно недалеко (Нерчинск для любого жителя Восточного Забайкалья был «своим» городом). Во-вторых, какой бы ни была репутация бурсы, какая бы ни ходила молва о царившей в ней системе обучения и воспитания, она могла дать неплохие знания по общеобразовательным предметам, а в старших классах уездного училища – знание грамматики греческого и латинского языков.

   Расставшись с бурсой, Масюков, по его словам, «погрузился в жизнь». В родительском доме он пользовался почти полной свободой и мог быть доволен своим положением: отец не входил в его дела, не пытался навязывать ему свою волю. Но в прочности такой жизни юно-ша не мог быть уверен. Чем старше он становился, тем чаще приходили в голову мысли о будущем, в котором молодого человека, не получившего образования, ждала незавидная участь – до конца дней оставаться «Иваном без прозванья». С возрастом пришли опыт, уме-ние ориентироваться в житейских делах, выработалась привычка трудиться. Этим он мог законно гордиться: праздная жизнь была ему отвратительна. Он вёл хозяйство отца, хотя, как сам признавался, был «плохим работником» – из-за слабого здоровья не мог сносить «чёрный труд». Однако в молодые годы Масюков испробовал разные работы: молол зерно на мельнице, плотничал, пахал. Позднее жил мелкими подрядами, службой по «вольному найму».

   Но такая жизнь – без светлой надежды, без уверенности в завтрашнем дне – делалась всё более невыносимой. Из-за общего упадка нерчинских заводов подряды становились всё менее выгодными, семейные доходы скудели. Нарушился прежний лад в отношениях с от-цом. Женившись, Масюков решил начать самостоятельную жизнь – попытаться воплотить свою давнюю мечту:

       Одно хотелось только мне,
       Чтобы, свободным став вполне,
       Не подчиняясь кулаку,
       Прожить хоть годик на веку,
       Чтоб, сбросив нужды горький гнёт,
       Прогнать тяжёлый ряд забот.

   В реальной жизни всё было гораздо сложнее. «Мачеха-нужда» рубила мечту под ко-рень, ещё и ещё раз заставляя убедиться на собственном опыте: «стать личностью свобод-ной», защищённой от произвола кулака, чтобы жить «без заботы о гроше», маленькому че-ловеку недодано, достижимой целью была лишь внутренняя свобода. Как бы то ни было, Масюков отправился искать счастье – переехал с семьёй на Амур, охваченный в то время «золотой лихорадкой». Произошло это, по-видимому, в 1885 или 1886 году [13]. Начался «амурский» период биографии Масюкова.

   В 80-х годах на Амур устремились тысячи людей: одних гнала сюда нужда, других – жажда быстрого обогащения. Слухи о баснословных прибылях, которые будто бы приносит частная золотодобыча, ходили далеко за пределами края. Именно тогда в обиход вошло на-звание «русская Калифорния» – по аналогии с американским штатом, прославившимся тем, что ещё в 40-х годах XIX века здесь были обнаружены богатейшие месторождения золота (со всеми вытекающими из этого факта, всесветно известными последствиями). Понятно, что в искателях счастья, как и в искателях приключений – в тех, кого тогда называли «амурскими лихачами», недостатка не было, а значит – найти заработок, который давал бы возможность прокормить семью, удалось далеко не сразу. Пришлось испытать большую нужду, пока, наконец, не выпала удача – место служащего в Верхне-Амурской золотопромышленной компании. База и главная контора компании находились в посёлке Зея-Пристань, из которого впоследствии вырос город Зея (между прочим, описание этого посёлка Масюков дал в стихотворении «Тайга» – см. «Отголоски…», с. 66-67). За время службы, продолжавшейся несколько лет, Масюков хорошо изучил хозяйственную сторону приисковой жизни. Не раз ходил с обозами на отдалённые прииски, доставлял туда транспорты с рабочими, случалось в трескучие морозы ночевать у костров. Два года безвыездно прожил в тайге, в зимовье на Зейско-Воскресенской дороге.

   Годы службы дали Масюкову превосходное знание жизни «русской Калифорнии», зна-ние быта и нравов самых разных групп таёжного населения: наёмных рабочих, артельщиков, «диких» старателей, стражников, контрабандистов, спиртоносов, хищников всех мастей, скитающихся по тайге в поисках «золотого дна». Таёжные впечатления оставили довольно глубокий след как в сборнике «Отголоски…», так и в стихотворениях, напечатанных уже после его выхода в свет. Но об этом ниже.

   Покончив со службой в Верхне-Амурской компании, Масюков поселился в Благовещенске, где им был приобретён небольшой участок земли с домом [14]. К этому времени он уже был отцом четверых детей (старшие – сын Порфирий и дочь Мария – родились ещё в Кутомарском заводе) [15]. Последнее место его службы – акцизное управление, где он занимал скромную должность смотрителя соляного магазина. Умер Масюков 23 октября (ст. стиля) 1903 года.

   Таковы основные вехи биографии Масюкова. Ввиду неполноты сведений в рассказе о жизни поэта порой приходилось прибегать к вынужденной скороговорке, хотя речь шла, возможно, о существенном и важном; иногда, по той же причине, суждения носили более или менее гадательный характер. Но главное не в этом. В биографической части статьи ак-цент делался на внешних обстоятельствах, в которых протекала жизнь поэта, в меньшей мере – на «впечатленьях бытия», самых ярких или самых памятных. О внутренней жизни автора «Отголосков...» говорилось вскользь. Теперь, зная в общих чертах биографию Масюкова, легче понять побудительные мотивы его творчества.

   Если детство Масюкова было относительно благополучным, хоть и не безоблачным, то почти вся его сознательная жизнь протекала в заботах о хлебе насущном. Лишь немногие свободные часы посвящались «умственным» занятиям. В условиях сибирской провинции, вдали от редких тогда очагов культуры возможности самообразования и саморазвития были весьма ограниченными. Каждый шаг на этом пути давался с большим трудом. И всё-таки Масюков не преувеличивал, когда писал о себе: «Я много думал и читал». Сборник «Отголоски...» открывается строками, в которых автор называет свои стихи «плодом досуга и тоски, любви, тревог и тайной муки». Любовь, тревоги, тайная мука... Конечно, в этих словах есть большая доля поэтической условности. Возможно, иному читателю они покажутся стёртыми языковыми клише, идущими от тех времён, когда поэты, говоря словами А. С. Пушкина, почитали за низость «изъяснить просто вещи самые обыкновенные» (вместо «любовь» писали «Сие священное чувство, коего благородный пламень» и т. д.). На самом деле это не так: каковы бы ни были стихи Масюкова, какое бы множество недостатков мы в них ни находили, упрёков в эпигонстве автор их не заслуживает. Есть в стихах Масюкова и любовь, и тревоги, и тайные муки, есть в чём-то, может быть, наивные, но свои, выстраданные чувства, в искренности которых нет оснований сомневаться. Следует сделать лишь одно уточнение: стихи Масюкова большей частью плод размышлений, нередко – размышлений о прочитанном (но отнюдь не по принципу: «Что ему книга последняя скажет, то на душе его сверху ляжет»).

   Выше было сказано, что стихи Масюков начал писать рано, по его словам – ещё в дет-стве. Серьёзное отношение к поэтическому творчеству тоже пришло сравнительно рано, но первое его выступление в печати относится к тому возрасту, когда большинство тех, кто пи-сал стихи «на заре туманной юности», давно расстаётся с музами. Речь идёт о стихотворении «Другу», напечатанном в томской «Сибирской газете» в 1883 году. Оно хорошо передаёт умонастроение автора, его «видение» задач поэзии, которая не должна «тешить сытых вож-деленья», а поэт не должен быть «пошлым сказочником». Думается, стоит воспроизвести стихотворение целиком, ибо в нём выражено поэтическое «кредо» автора.

       ДРУГУ
       На суд общественного мненья
       Отдать, что дал мне мой досуг,
       Чтоб тешить сытых вожделенья,
       Я не хочу, любезный друг.
       Не лестен мне венок поэта,
       Ничьих похвал я не прошу.
       В глуши Сибири не для света,
       Я для друзей порой пишу.
       Скажи, что с лирою своею
       Я свету нового скажу?
       Какую светлую идею
       В свой крик сердечный я вложу?
       Что я желал сказать, – не смею,
       Что смею, – сказано давно.
       Петь о звездах я не умею,
       Хоть это вряд ли мудрено.
       Я не желаю бесполезным,
       Трескучим вздором тешить свет,
       Я не шарманщик, друг любезный,
       Не пошлый сказочник – поэт.
       («Сибирская газета», 1883, № 30, 24 июля)

   Позднее стихотворение «Другу» вошло в коллективный сборник «Отголоски Сибири» (Томск, 1889). Составителем сборника был редактор к тому времени уже закрытой «Сибир-ской газеты», известный революционер-семидесятник Ф. В. Волховской (литературный псевдоним – Иван Брут), отбывавший ссылку в Сибири. Кроме стихотворения «Другу» до выхода в свет сборника «Отголоски...» в печати появилось ещё несколько стихотворений Масюкова. К сожалению, их публикации остаются неучтёнными.

   В биографии Масюкова-поэта выдающимся событием, безусловно, был выход сборни-ка стихотворений «Отголоски с верховьев Амура и Забайкалья». Это случилось в декабре 1894 года. Печатался сборник в типографии товарищества «Д. О. Мокин и К» с разрешения военного губернатора Д. Г. Арсеньева. Выход сборника был не просто фактом биографии автора, который тешил его самолюбие, а друзьям давал повод для поздравлений с первым (или очередным) литературным успехом. Он был не всеми замечен и не всеми по достоинст-ву оценён. Но каково бы ни было отношение к нему (имеется в виду факт издания книги) читающей публики, это было событие литературной жизни, причём отнюдь не рядовое. Впервые в Благовещенске увидела свет книга местного автора, которую можно было без оговорок отнести к литературно-художественному жанру. Не казённый статистический отчёт, не доклад чиновника, предназначенный «для служебного пользования», а сборник стихотворений! Ещё несколько лет назад, в пору безвременья, когда наблюдался глубокий упадок общественных настроений, появление подобной книги едва ли было возможным. Да ещё в заштатном Благовещенске, который оставался заштатным, несмотря на видимое преуспеяние.

   Здесь уместно вспомнить признание А. П. Чехова, побывавшего в Приамурье по пути на Сахалин (это было за четыре года до выхода сборника «Отголоски...»): «Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Теха-се...» И далее: «...Мне всё время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому ненужны, наша история скучна, и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами» [16]. Писателя поразило несходство здешней жизни с привычным «складом нашей русской жизни»: «Боже мой, как далека здеш-няя жизнь от России!» [16]. В крае, где только и разговоров, что о золоте, где люди, как каза-лось, равнодушны к Пушкину и Гоголю, литературные интересы не могут проявиться, а для литературного творчества попросту нет места: может ли оно произрасти на почве всеобщего поклонения золотому тельцу? Так казалось не только Чехову. Так думали, между прочим, и многие из тех, кого писатель называл «коренными амурцами».

   Сборник Масюкова не опроверг, но всё же основательно поколебал это мнение, пробив первую брешь в стене общественного равнодушия. Он воодушевил пишущих, создав для них своего рода прецедент. Он проложил дорогу книгам других амурских литераторов. Вскоре после «Отголосков...» (в 1895 году) вышел в свет сборник стихотворений Леонида Волкова «На Амуре», позднее – его же сборник «На Дальнем Востоке». Пришло, хотя и не сразу, сознание того, что творчество местных авторов достойно общественного внимания, а лучшее из написанного ими имеет право быть вынесенным на суд читателей.

   К моменту выхода «Отголосков...» наметился перелом в общественных настроениях. Новые веяния не обошли стороной и Благовещенск, однако представители местной власти продолжали мыслить по старинке. Они всё ещё опасались печатного слова, считая его носи-телем «крамолы». Факт издания в Благовещенске книги стихотворений никому не ведомого автора был настолько новым и непривычным, что вызвал в их среде некоторую растерян-ность. На печатание книги в типографии понадобилось – явно из перестраховочных соображений – испрашивать разрешение высшего начальствующего лица, хотя для этого достаточно было одного дозволения цензора.

   Сборник «Отголоски...» носил итоговый характер – это было ясно любому вниматель-ному читателю. Не надо быть большим аналитиком, чтобы понять: в сборник вошли «отго-лоски» разных лет, стихи охватывают длительный отрезок жизненного пути автора, длительный период его творческого развития. Вопрос лишь в том, какова его длительность. 221 страница, 83 стихотворения... Сборник поделён на две части, примерно равные по числу стихотворений. Стихотворения, увы, не датированы, поэтому цель разбивки на части представляется неясной, как и самый принцип распределения литературного материала (чётко обозначенных разделов или циклов ни в первой, ни во второй части нет). Правда, в отдельных случаях всё же удаётся установить дату написания стихотворения, пусть даже приблизительную: иногда по содержанию, иногда на основании косвенных данных. Учитывая результаты такой, к сожалению, не всегда надёжной датировки, можно сделать заключение: разбивка на части была произведена не по хронологическому принципу. По какому же, спрашивается? Отсутствие ответа на этот вопрос запутывает не только читателя: серьёзно усложняется и задача исследователя.

   Впрочем, как бы плохо ни обстояло дело с датировкой стихотворений, имеющиеся данные [17] позволяют с уверенностью говорить о сборнике «Отголоски...» как о самом обшир-ном, хотя и неполном своде написанного Масюковым до 1894 года включительно. Сборник вобрал в себя стихи, создававшиеся на протяжении не менее чем двух десятилетий, в пору наибольшей творческой активности поэта. Не исключено, что в него вошли и юношеские опыты Масюкова.

   Вряд ли есть смысл подвергать сборник постраничному разбору. Будем помнить: ввиду тематической и жанровой пестроты, бросающейся в глаза при чтении сборника, такой разбор может свестись либо к примитивному пересказу, либо к отвлечённым рассуждениям, к разговору не столько о стихах, сколько о намерениях автора. Масюков не был фанатиком какой-либо одной идеи, не относился к тем, кто знает «одной лишь думы власть». Для него окружающий мир был интересен своей сложностью, а жизнь – богатством проявлений. Ему был чужд плоский, узко утилитарный взгляд на поэзию. Вот почему в сборнике рядом с сатирическими стихами можно прочитать стихи о природе, рядом с философскими раздумьями о бренности земного бытия – лирические строки, пронизанные светлым мироощущением. Есть стихи, и их немало, в основу которых положены воспоминания автора о пережитом, о давно минувшем, но есть и стихи, родившиеся из-под пера поэта как прямой отклик на «злобу дня». В одних стихотворениях автор тяготеет к рассказу, чаще всего от первого лица (иногда, как в стихотворении «Поселенец», рассказ вкладывается в уста героя); в других фабула отсутствует, зато большое место отводится описаниям. Словом, автор не ограничивал себя какими-либо жёсткими рамками, тематическими или жанровыми, если, разумеется, не считать ограничениями его программные установки – вроде категорического отказа «тешить сытых вожделенья» (вспомним стихотворение «Другу») или потворствовать «гнусному пороку».

   Но, как бы ни был широк диапазон поэтических интересов, вкусов, пристрастий Масюкова, можно всё-таки выделить темы и мотивы, которые проходят через весь сборник «Отголоски...» и, в сущности, через всё творчество поэта. Истоки одних – в детских годах Масюкова, другие навеяны событиями и переживаниями более поздней поры. Рядом с ними всё остальное меркнет, отступает на второй план.

   Детство поэта – это Кутомара. Один из нерчинских заводов, «именье царское»... Мы уже знаем, какой след Кутомара оставила в его жизни. Но в стихах Масюкова – это мы тоже знаем – то и дело всплывает другое название: Кара. Большинству читателей (исключая за-байкальцев) оно сегодня ни о чём не говорит. У тех же, кому слово «Кара» знакомо не только как название реки, оно ассоциируется с каторгой. Почему память о Каре так часто тревожила душу автора «Отголосков...» – для этой части читателей остаётся загадкой. Хотя загадки здесь, в сущности, нет.

   Выше было сказано, что Кара – одно из самых тяжёлых впечатлений детства и юности Масюкова, оставившее след на всю жизнь. Маленькая поправка: во-первых, Кара оставила след в жизни тысяч и тысяч забайкальцев, а не одного только Масюкова; во-вторых, Кара выходит, строго говоря, за рамки детских впечатлений поэта: полное осознание того, что стояло за этим словом, почему Кара была «пугалом» и «страшилищем», пришло позже, когда детские годы были уже позади. Вот почему в рассказе о детстве, а точнее о мире детских впечатлений Масюкова, тема Кары была затронута мною лишь частично – единственно из желания не забегать вперёд. Дело в том, что тема эта не чисто биографическая: она обрела новое качество, воплотившись в поэтические образы.

   В правильности такого вывода убеждает стихотворение «Сон» («Отголоски...», с. 184-191), написанное Масюковым уже в зрелые годы (по-видимому, в начале 1880-х). Автор видит нищего – больного, измождённого старика, в котором узнаёт отставного горного служи-теля, тридцать пять лет трудившегося в разрезе (иначе говоря, на золотом промысле), поте-рявшего на этой работе силы и здоровье. Награда за труд – нищета, жалкая, одинокая ста-рость. Раздумывая о судьбе бедняка, автор забывается сном, и перед ним возникают страшные картины. Он – в долине Кары. Но нет, не красоты здешней природы предстают его взору (о природе этих мест сказано предельно коротко: «крутые горы и дремучий лес»), а люди с полуобритыми головами, «с клеймом на лицах, бледных, измождённых» (то есть ссыльно-каторжных); рядом с преступниками – «кто с тачкой, кто с кайлой» – под грохот машин толпой движутся служители. Далее кошмар нагнетается: автор видит, как нарядчик до смерти избивает изголодавшегося служителя – только за то, что тот во время работы украдкой ел хлеб. Другого служителя по приказу изувера-начальника засекают розгами – в наказание за побег ссыльно-каторжного, которому, благодаря недогляду несчастного служителя, удалось разбить кандалы. Подробности, навеянные явью, перемежаются в картинах сна подробностями фантастическими. Быки тащат телегу, нагруженную гробами, они падают и разбиваются, из них вываливаются тела покойников. Вся дорога устилается мертвецами. Телега останавливается на краю рва, страшную кладь сбрасывают в него и наспех засыпают землёй. Тут же телега отправляется за новою кладью. Впрочем, в свете реальных фактов, о которых пойдёт речь ниже, такого рода подробности не выглядят столь уж невероятными.

   Название «златоносной» реки, позднее прославившейся на весь мир ещё и тем, что в её низовье располагались каторжные тюрьмы для «государственных преступников» (об этой «другой» Каре, иными словами – о политической каторге, речь здесь не идёт, хотя факт прямого и косвенного влияния её на умонастроения забайкальцев, а, значит, и Масюкова, отрицать невозможно), стало почти легендарным, в нём было что-то зловещее. И неудивительно: для жителей Забайкалья, да и всей Восточной Сибири, Кара как каторжное место была настоящим проклятием. Кто тогда не знал этого слова – Кара, кто в народе не слышал жутких, леденящих душу рассказов о карийской уголовной каторге? Читающая Россия получила о ней известное представление благодаря книге С. В. Максимова («Сибирь и каторга», 1871). Однако правда о Каре – во всей её наготе, во всех ужасающих бытовых подробностях – открылась много позже, уже после ликвидации самой карийской каторги, когда появились очерки В. Я. Кокосова. Первоначально они печатались в журнале «Русское богатство», а за-тем (в 1907 году) вышли отдельной книгой под заголовком «Рассказы о карийской каторге». В советское время книга Кокосова была переиздана [18]. Автор – карийский врач, прослужив-ший в этом круге ада десять лет, превосходно знал внутреннюю жизнь каторги. Его память сохранила великое множество событий, эпизодов, лиц – «типов каторги», как любили тогда выражаться некоторые литераторы. Сюжеты очерков Кокосова не выдуманы (их не было нужды выдумывать), на читателя они производили впечатление именно своей жутковатой доподлинностью.

   В литературном отношении карийские очерки Кокосова, писавшиеся уже на склоне жизни автора, – явление незаурядное. Цель свою Кокосов видел в том, чтобы, говоря его словами, дать «понятие о сути каторги» или, как он пояснял, «понятие о той жизни, в кото-рой приходилось ворочаться с боку на бок десять лет и которая натёрла мои бока так неми-лосердно, что воспоминания вызывают кошмары, особенно ночью...» [19]. Каждый, кто прочёл очерки, согласится: этой цели автор достиг.

   Оговорюсь: о В. Я. Кокосове я вспомнил здесь совсем не для того, чтобы, поставив рядом с ним скромного автора стихотворения «Сон», тем самым приподнять последнего в гла-зах читателей. И даже не для сопоставления. На изображение карийской каторги Масюков никоим образом не претендовал, да и не мог претендовать. Хотя в стихотворении «Сон» и фигурируют кандальники, оно всё же не о каторге. Жертвами тиранства здесь являются не преступники, отбывающие наказание, а горные служители, или, как их ещё называли, масте-ровые «честного имени». Заметим также: кошмарные видения автора возвращают нас в дав-но минувшее, когда на золотых промыслах, как и на заводах, труд был «обязательным» (та-ковым он был, как мы знаем, до 1861 года). После его отмены описанные в стихотворении чудовищные жестокости стали уже невозможными.

   Заключительная часть стихотворения подтверждает наш вывод: в ней нет ни слова о каторге как таковой. Это раздумья автора о Сибири, её прошлом, настоящем и будущем. «О, бедная Сибирь! чего ты не сносила? О, мученик-народ! чрез что ты не прошёл?» На смену прошлому с его бескрайним произволом пришли иные времена, иные нравы. Настоящее ви-дится автору как нашествие «новых Чингисханов», явившихся, чтобы опять превратить на-род в своего данника. На Сибирь нахлынула волна обмана, надувательства, грабежа (между прочим, Масюков употребляет здесь для вящей убедительности, казалось бы, не подобающее стихам, да и для него самого непривычное слово «эксплоатация» – именно в таком, считаю-щемся ныне устаревшим написании). Для автора это больная тема, постоянно присутствую-щая в его стихах: в бедах сибиряков он винил тех, кто пришёл сюда «давить и обирать». Здесь Масюков верен себе. И в обличениях «ловких негодяев», наживающихся на народной беде, и в раздумьях о том, когда же, наконец, на Сибирь прольётся «луч истины святой» – во всём этом проявилось уже известное нам свойство человеческой натуры – жажда справедли-вости, чаяние, говоря словами Второго послания апостола Петра, нового небеси и новой земли, где правда живёт.

   Из сказанного выше не следует, что тема каторги Масюкова не интересовала. Такое за-ключение противоречило бы не только фактам, но и здравому смыслу: было ли возможно нечто подобное в тогдашнем Забайкалье, где каторга существовала многие десятилетия, став непременным атрибутом местной жизни. Население края в значительной мере пополнялось за счёт ссыльно-поселенцев – вчерашних каторжников, для которых кончились сроки нака-зания. Сотни беглых каторжников скитались по тайге, наиболее агрессивная их часть становилась на путь грабежа и разбоя. Каторга подпитывала здешний уголовный элемент. Отно-шение к каторге было сложным. В пору молодости Масюкова всё явственнее звучали требо-вания сибирской общественности – ликвидировать каторжные тюрьмы и отменить ссылку в Сибирь. Преобладало, однако, сострадание к «несчастным» – так в народе называли тех, кто в силу роковых обстоятельств оказался в неволе. И в стихах Масюкова не найдётся, пожалуй, ни одной строчки, которая возбуждала бы в читателе неприязнь к кандальникам, пусть даже вопреки желанию автора. Напротив, сострадание к «несчастным» поэт относил к безусловно положительным чертам характера русского народа. «Народ-мученик», сам сносивший жестокий гнёт, по-братски делил лишенья с «жильцом тюрьмы»: «Был вместе в рудничной горе, В заводе, в дыме колчедана И в грозном пугале – Каре» (стих. «Сибирякам»). В сборнике «Отголоски...» есть стихотворение «Поселенец» (с. 88-101). Судя по многим выразительным – неподдельным, если можно так сказать, – подробностям, в основу его положена подлинная история, услышанная автором из уст вчерашнего каторжника. Это исповедь человека, по природе вовсе не злодея, который заслуживал лучшей участи и, возможно, прожил бы жизнь достойно, если бы не роковой случай. Крестьянина, честно трудившегося на земле, никогда не помышлявшего о грабежах и убийствах, насильно вовлекли в разбойное дело. В результате – восемь лет каторжных работ (кстати сказать, каторгу он отбыл на той же Каре), подорванное здоровье, а главное – невозможность вернуться на родину.

   Среди вчерашних и нынешних «жильцов тюрьмы» людей такой судьбы, оказавшихся за бортом жизни, было немало. Говоря словами Масюкова, с пороками в них «добрых ка-честв много». Для Масюкова подобный ход мыслей вполне органичен. Здесь можно было бы сослаться на традицию, увековеченную в многочисленных песнях как фольклорного, так и литературного происхождения, до сих пор распеваемых в народе (например, «По диким степям Забайкалья» или «Славное море, священный Байкал»), – и на этом поставить точку. Но это не была бы вся правда. Дело в том, что в стихах Масюкова сострадание к «несчастным» – не главный мотив, скорее он играет подчинённую роль. Вот что писал по этому поводу сам поэт в программном для него стихотворении «Сибирякам»:

       Привык встречать я с детских дней
       В цепях жильцов тюрьмы угрюмой,
       Но не ужасный звук цепей
       Мой дух томил печальной думой...

   Возбудителем «печальной думы», источником неусыпных душевных мук был для поэта не «ужасный звук цепей» (между прочим, это выражение в стихотворении употреблено дважды), а «народа бедного гоненье». Ниже его мыслям даётся более точная, более предметная расшифровка:

       Чтоб искупить свои вины,
       Преступник в каторге томился,
       А бедный сын моей страны
       Так прямо каторжным родился.

   Если преступник пускался в бега, томясь желанием повидать «родные селенья», то из-мученный обязательным трудом, выбивающийся из последних сил «вольный» заводской ра-бочий, наоборот, искал спасенья «в бегстве с родины» – это ли не ужасная судьба? Развивая свою мысль, Масюков вспоминает эпизод, случившийся в пору его детства: один из заводчан бежал с Кутомары, оставив дома жену и сына. Семь лет он считался пропавшим без вести: то ли жил среди бурят, то ли, как «без прозвания Иван», кочевал с цыганским табором. Жена, поплакав, утешилась с другим, подросший сын почти забыл своего отца. И вот пойманного беглеца под стражей доставили в завод, где всего его тотчас же узнали, хоть он и называл себя чужим именем. Но признавать себя мужем и отцом, как его к тому склоняли, беглец не захотел. Не захотел взглянуть на жену, обнять плачущего сына. Подавив чувства, с великим трудом сдержав слезу, твердил одно: «Не муж я ей, он мне не сын». Происходило всё это на глазах потрясённых людей. Нет, за семь лет бродяжничества он словно бы не утратил человеческих качеств. Мысль о том, что человека «подменили», никому не пришла в голову. Но что же в таком случае им руководило? Сознание вины за содеянное в отношении близких? Или страх перед тем, что его ожидало, если бы всё вернулось «на круги своя»?

   Этот эпизод, рассказанный, напомню, на первых страницах сборника «Отголоски...», можно считать ключом к сокровенным мыслям автора, ключом к пониманию одного из ве-дущих мотивов творчества Масюкова. Он на многое проливает свет. В частности, в нём за-ключён ответ на вопрос: почему с таким постоянством автор сборника обращается к теме прошлого, прежде всего к прошлому родного края? Ничто не вечно под луною, всё имеет свои исторические сроки. К тому времени, когда вышел сборник Масюкова, карийская ка-торга прекратила существование (значит – «страшилище Кара» стала историей), число ка-торжных тюрем в Нерчинском округе неуклонно сокращалось. Обязательный труд на заво-дах и промыслах был отменён более тридцати лет назад. Однако былое напоминало о себе чуть ли не на каждом шагу. Слишком тяжёл был груз этого былого, чтобы можно было разом избавиться от него. Нужны были десятилетия, чтобы вытравилось из памяти унаследованное от прежних поколений сознание фатальной обречённости. «А бедный сын моей страны так прямо каторжным родился»... Если «страна Нерчинская», по меткому выражению П. А. Словцова, была обречена Россией «на добычу минералов», то родившийся в ней обрекался на каторжный труд – даже если этот труд носил не столь пугающее название «обязательного».

   В свете сказанного слово «каторга» приобретает, как мы видим, новый смысл, далеко выходящий за рамки его прямого значения. В таком широком толковании оно воспринима-лось и читателями: каторга как таковая ужасна, но ещё ужаснее, когда человек поставлен в положение каторжного немыслимыми, невыносимыми условиями жизни. Эти условия про-тивоестественны, они уродуют души, ломают судьбы людей. Но такой вывод (и Масюков это понимал) – в сущности, лишь констатация факта. Он не содержит в себе ответа на вопрос: почему народ терпеливо сносит гнёт, в чём причина этого долготерпенья? Над этим вопросом поэт не раз задумывался. Подтверждение тому – стихотворение «Нищий» («Отголоски...», с. 11-14). Здесь нарисован уже знакомый нам тип «обречённого». Герой стихотворения – согбенный годами старик в «дыроватой шинелишке», просящий милостыню. Когда-то он был горно-заводским служителем. Вся жизнь его прошла в Кутомаре, где он трудился «для блага царского». В двенадцать лет, попав в штат завода, он сортировал руду, а в восемнадцать был «поставлен при печах».

       Отравлялась жизнь кипучая
       Пред пылающим шестком,
       И нередко розга жгучая
       Расправлялась с бедняком.

   Но вот пришла «приисковая пора», и мастеровой из опустевшей, обезлюдевшей Куто-мары «в силу повеления» ушёл на Кару. Здесь он сносил мученья наравне с «убийцей», ина-че говоря – с ссыльно-каторжным, с кандальником. Но страдал он не за преступление, кото-рого не совершал, а, как пишет автор, только «за то, что жил». И хотя рабству пришёл конец (автор имеет в виду отмену обязательного труда. – А. Л.), радости герою это не принесло, ибо «сломили силу крепкую трудовые тридцать лет». Почему же человек так безропотно сносил «иго рабства своего»? – задаёт вопрос автор. – Почему покорствовал судьбе, словно искупал какую-то вину, словно ему воздавалось «по делам его»? Потому, считает автор, что он не сознавал себя человеком: это сознание было усыплено в нём с рождения. Невежество послужило для него спасением. И умрёт он «с тёплой верой в Вседержителя», ни к кому не питая злобы.

   Подобные мысли высказаны Масюковым и в стихотворении «Сон» – по поводу столь же, как мы помним, незавидной судьбы другого бедняка. Нет, автор не оправдывает «рабское терпенье», не пытается возвести его в ранг добродетели, а тем более опоэтизировать. Но и не осуждает своего героя: ведь служитель был рабом, а не человеком, а рабу показано терпение. Зато автор не щадит «злодеев», что тиранили людей «для своей карьеры»:

       Живы ли вы ещё, иль смерть уж вас сразила?
       Судьба по-прежнему ль всё милостива к вам?
       Но знайте, что Сибирь ещё вас не забыла
       И шлёт вам свой привет: «Проклятье палачам!»

   Проклятье палачам... Кого имел в виду автор? Ни один из «злодеев» и «палачей» в сти-хотворении не назван по имени, а потому может показаться, что мы имеем здесь дело с не-кой риторической фигурой – и не более того. Но это не так. Имена не названы, но считать проклятие безадресным всё-таки нельзя. Нет оснований сомневаться в том, что словами «злодеи» и «палачи» автор клеймил тех, кто тиранил людей на Каре (ведь описанные в сти-хотворении «Сон» кошмары имеют свою «географию»: все они привязаны к одному месту – к долине печально знаменитой «златоносной» реки). Проще говоря, тех, кто отличился здесь, на золотых промыслах, особой жестокостью и изуверством. Да и адресованный им вопрос «живы ли вы?» убеждает, что речь идёт о «героях» относительно недавнего времени, – иначе вопрос лишается смысла.

   Конечно, имена «злодеев» и «палачей», хотя бы самые одиозные, установить не так уж трудно – достаточно обратиться к истории золотого промысла в Нерчинском округе. Не ко-паться в архивной пыли, а просто полистать исследования, посвящённые этому предмету. Впрочем, имя главного «палача», некогда наводившее страх на жителей Восточного Забай-калья, в особенности на тех, кто имел отношение к горному делу, в сборнике «Отголоски...» всё-таки названо, хоть и в другом месте. В стихотворении «Нищий», рассказывая о злоклю-чениях его героя на Каре, автор употребляет выражение: разгильдеевский гнёт. Читателю, незнакомому с прошлым «страны Нерчинской», это выражение ни о чём не говорит. Между тем за ним стоит многое. Речь идёт о «разгильдеевщине» – едва ли не самой жуткой поре в истории нерчинского горного промысла, память о которой долго жила в народе.

   Название её производилось от фамилии горного инженера И. Е. Разгильдеева, который в бытность свою управляющим нерчинскими золотыми промыслами, а позднее (в 1853-1855 гг.) начальником Нерчинского горного округа прославился чудовищной жестокостью. На первую должность его назначил генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьёв (впоследствии граф Муравьёв-Амурский). Возведением в более высокий начальнический ранг он тоже был целиком обязан своему покровителю, который его всеми мерами поддер-живал и поощрял [20]. Как управляющий промыслами Разгильдеев подчинялся непосредствен-но ему, а не начальнику округа. Выполняя волю Муравьёва, Разгильдеев пытался резко под-нять добычу золота. Новоиспечённый управляющий обещал довести её до 100-125 пудов в год. Этой цели решено было добиваться любой ценой, в первую очередь – ценой сокращения (или даже полного прекращения) ставшей к тому времени невыгодной добычи серебра.

   Весной 1850 года началась, по выражению Масюкова, «приисковая пора»: все силы были брошены на золотые промыслы. Тысячные массы людей перетасовывались, сводились в «рабочие команды», по «усмотрению» начальства перебрасывались с места на место. Заво-дских рабочих насильно гнали на прииски. Одних переселяли на Кару, причём большей ча-стью без семей, другие ходили туда на летние работы – с тем, чтобы на зиму возвратиться на заводы. Последние в результате пришли в упадок. Заводские посёлки пустели: люди уходили на Кару.

   Условия труда на приисках были ужасными. Из людей выжимали последние соки, об-ращались с ними, как с бессловесной скотиной. На приисках начался голод, свирепствовали болезни. Люди умирали сотнями: одни – от физического истощения, другие – от тифа или цинги. Покойников не успевали хоронить. В одном лишь 1850 году из четырёх с половиной тысяч рабочих умерло – главным образом от тифа – более тысячи. Кошмарное видение, опи-санное Масюковым в стихотворении «Сон», – как видим, почти рисунок с натуры.

   Не в силах выдержать мучений, люди бежали в сопки, в тайгу. За побеги, за уклонение от работ, за невыполнение «урока» жестоко наказывали. Мастеровых «честного имени» су-дил военный суд, согласно воинскому уставу Петра I. Чаще, однако, наказывали не по при-говору суда, а в административном порядке. Что это означало на деле, нетрудно представить: произволу больших и малых начальников не было предела. Пример немыслимой жестокости показывал сам Разгильдеев. Нередко в порядке простой административной кары он приказывал давать провинившимся по 300 розог «в две руки». Его подчинённый, надзиратель Нижне-Карийского промысла Морозов, как сказано в получившей известность (и даже распевавшейся в народе) песне, сочинённой очевидцами событий, «имел таку ухватку: кажду зорю из десятка потчевал плетьми» – за то, что «поздно встали», за то, что «мало сработали», или даже за то, что «не так стоят». Благодаря той же песне до нас дошли и имена палачей рангом пониже – смотрителей, нарядчиков, уставщиков.

   Несмотря на усердие паче меры, с наскоку Разгильдеев не достиг цели: в 1850 году на всех промыслах Нерчинского округа было добыто чуть больше 73 пудов золота. Какой це-ной, мы уже знаем. В следующие два года добыча не достигала и этого уровня. Лишь в 1853 году Муравьёв с торжеством доложил царю: добыто более 171 пуда. Успех объяснялся тем, что в том году в полную меру начала разрабатываться открытая ранее Шахтаминская рос-сыпь с небывало богатым содержанием золота [21]. Правда, удержаться на этом уровне не уда-лось: через три-четыре года золотодобыча в округе упала до 60-70 пудов.

   К тому времени общественная атмосфера в стране принципиально изменилась. Пере-мены не обошли стороной и сибирскую провинцию. «Разгильдеевщина» воспринималась теперь как аномалия, как уродливое порождение деспотической системы. С началом нового царствования (в 1855 году на престол вступил Александр II) связывались надежды на обнов-ление русской жизни, люди жили ожиданием реформ. Карьеристы типа Разгильдеева стали нежелательными персонами, ушли в тень. Официальная пропаганда делала всё, чтобы в об-ществе о них забыли. Однако народ не забыл своих палачей. Дело, разумеется, не в самом Разгильдееве, не в личных качествах этого человека, какими бы чудовищными они ни каза-лись нормальным людям. Дело в сути явления, которое он собою олицетворял. «Разгильде-евщина» свидетельствовала о том, сколь глубоко укоренилось в тогдашних «верхах» презре-ние к своему народу, неуважение к естественным правам кормильцев и поильцев страны. И, с другой стороны, сколь невысок был уровень самосознания «низов», сколь велико было их долготерпение. Только в условиях полного бесправия становится возможным появление людей, которые «двуногих тварей миллионы» мыслят лишь как орудие для достижения своих честолюбивых целей.

   Палачи ушли, но их место заняли подлецы (поэт, как мы помним, называл их «новыми Чингисханами»). Слово «подлецы» не отличается изяществом, но Масюкова это не смущает: он верен себе, своему правилу – называть вещи своими именами. Это – ещё одна тема, ещё один ведущий мотив творчества Масюкова.

   Вернёмся, однако, к «разгильдеевщине». Рассказ о ней кому-то из читателей, возможно, покажется неоправданным отступлением от предмета статьи. Доводы скептиков нетрудно предугадать. «Разгильдеевщина» началась в ту пору, когда Масюкову было всего два года, что мог знать о ней ребёнок? А если и знал что-то, могло ли это «что-то» оставить глубокий след? Да, в ту пору Масюков был ребёнком, да, главные события, означаемые словом «разгильдеевщина», совершались вдалеке от Кутомары. Но ведь «разгильдеевщина» не закончилась в 1850 году: имя ретивого начальника, делавшего карьеру в буквальном смысле на костях людей, наводило страх ещё пять лет. В раннем детстве «впечатленья бытия» не только новы, но и по-особому памятны, у ребёнка к семи годам их накопилось немало. И каких впечатлений! Конечно, представления поэта о «страшилище Каре» питались главным образом рассказами старших, но какая-то часть их корнями своими, несомненно, уходила в детские годы. Из Кутомары на Кару отправлялись десятки людей, иным уже не суждено было вернуться. Отец Масюкова не мог не знать своих прихожан, не мог не знать, в каких семьях оплакивали кормильца, а в каких кормилец пропал без вести, то есть находился в бегах. Через отца обо всём происходящем узнавали и домашние. Разговоры о Каре, конечно, доходили до слуха впечатлительного мальчика, оставляли след в его душе.

   Впрочем, «разгильдеевщина» была общей бедой – включая тех, кто не был на Каре. Ве-лика ли в ней доля лично пережитого? – ставить такой вопрос «во главу угла» вряд ли резонно. Лично пережитое с годами забывается, память о нём человек уносит с собой, сходя в могилу. Народная память живёт гораздо дольше. На неё-то и опирался поэт, снова и снова возвращаясь к прошлому.

   Выше уже упоминалась (и даже цитировалась) песня, рассказывающая о том, что про-исходило на Каре в 1850 году. В том, что она была известна Масюкову, как и многим его землякам, не может быть сомнений. Песня пережила не только события, послужившие пово-дом к её созданию, но и свидетелей этих событий – тех, кто на себе испытал «разгильдеевский гнёт». Для нескольких поколений забайкальцев она была источником сведений о той жуткой поре. Именно поэтому на ней стоит задержать внимание читателя.

   Песня – название условное, неосведомлённого читателя оно может ввести в заблужде-ние. Необходимо сразу оговориться: речь идёт о литературном (а не фольклорном!) произве-дении, известном под заголовком «Историческая быль 1850 года». Назвать точную дату его написания не представляется возможным: достоверных сведений на этот счёт нет. Скорее всего, оно писалось по свежим следам событий, когда впечатления ещё не остыли, а пережи-вания не потеряли остроты. В пользу такого предположения говорит тот факт, что «Историческая быль» изобилует подробностями, которые создают ощущение не только абсолютной подлинности рассказанного, но и полного словно бы отсутствия того, что принято называть «дистанцией времени». Рассказ о народной беде, о страданиях многих тысяч людей, рассказ, лишённый литературных изысков, далёкий от какого-либо приукрашивания, долго волновал души. Из него современники узнавали правду о «разгильдеевщине». Неудивительно, что «Историческая быль» нашла отклик в народе: отдельные части этого произведения, довольно большого по объёму (около 400 строк), запоминались, читались наизусть, даже распевались [22]. Думается именно в её «народности» (между прочим, слово это можно было бы употребить и без кавычек) нужно искать ответ на вопрос: почему произведение, в котором нет ничего специфически песенного, называли и называют песней? Похоже, потому, что его нетрадиционная форма, чем-то близкая форме народного сказа, а еще более – не подчиняющийся привычным нормам, тяготеющий к просторечию, подчеркнуто негладкий, «сырой» язык, которым оно написано, кажется, исключают саму мысль об индивидуальном авторстве. А если так, то не лучше ли называть произведение песней? Не поэмой (для этого нет серьезных оснований), не стихотворением, а именно песней? [23]

   Впрочем, такого рода соображения не имеют под собой почвы. Имя и личность автора «Исторической были 1850 года» были известны многим забайкальцам. Она принадлежит перу Филиппа Матвеевича Мокеева, очевидца событий, на себе испытавшего ужасы «разгильдеевщины». К сожалению, сведения о нём довольно скудны, неизвестны даже точные даты его рождения и смерти [24]. По свидетельству людей, близко знавших Мокеева, он обладал незаурядным дарованием, но, увы, был подвержен недугу, погубившему многих русских людей. Из написанного им, не считая главного произведения, о котором идёт речь, до нас дошло немногое [25].

   Личность Мокеева привлекала к себе внимание многих. В бытность свою на Каре с ним встречался С. В. Максимов. Несколько страниц своей книги «Русская община в тюрьме и ссылке» (СПб., 1872) посвятил Мокееву Н. М. Ядринцев [26]. Представляется вполне вероят-ным личное знакомство Масюкова с автором «Исторической были».

   Не каждому рукописному сочинению выпадает такая завидная участь, какая выпала «Исторической были». По словам Е. Д. Петряева [27], она «жила добрых полвека». Она была хорошо известна не только в кругу забайкальских краеведов и литераторов, но и далеко за пределами этого круга. Знали её и за пределами Забайкалья. Она ходила в списках, из кото-рых некоторые разными путями попадали даже в Петербург и Москву. Её многократно цитировал В. И. Семевский в своём фундаментальном исследовании «Рабочие на сибирских золотых приисках» – в той части, где даётся подробный рассказ о «разгильдеевщине» (между прочим, известный историк пользовался списком «Исторической были», принадлежавшим Л. Ф. Пантелееву [28]).

   По одному из списков «Историческая быль 1850 года» была воспроизведена в рукописном журнале «Нерчинско-заводский наблюдатель» (1866, № 7). Здесь же сообщались краткие сведения об авторе, который незадолго до этого вышел на поселение. Как утверждалось в «предуведомлении» редактора, Мокеев «по своим обстоятельствам жизни, а также по сочинениям его, пользуется известностью не в одной здешней местности». «Историческая быль» характеризовалась такими словами: «известное и весьма распространённое сочинение Мокеева, которое даже поётся (курсив мой. – А. Л.)» [29]. «Известное», «распространённое», «даже поётся» – эти характеристики в комментариях не нуждаются. Речь, понятно, идёт не о всесветной известности. Но трудно поверить, что сочинение Мокеева, которое в Нерчинском заводе считалось «весьма распространённым» (и даже пелось!), могли не знать в соседней Кутомаре. Но это – к слову.

   В печати «Историческая быль 1850 года» появилась намного позже, в 1893 году, когда автора уже не было в живых. Появилась вдалеке от своей «родины», вдалеке от мест, где произошли описанные в ней события, – в еженедельной газете «Владивосток» (№№ 37, 40, 43, 44), являвшейся в то время полуофициальным органом морского ведомства во Владивостоке [30]. Восемнадцать лет спустя её напечатала – по списку известного в своё время забай-кальского литератора И. В. Багашева – читинская газета «Забайкальская ночь» (1911, № 1102).

   

   

   Память о прошлом родного края… Раздумья о тяжком наследии, которое это прошлое оставило в душах людей, – сердцевина сборника Масюкова. Другой тематический пласт ус-ловно можно назвать современностью. Стихи о современности количественно преобладают, но по своей значимости, да и по чисто литературным достоинствам они весьма неравноцен-ны. В эту рубрику «на равных» входят как сатирические стихи, так и стихи «альбомные» (порой в буквальном смысле этого слова), как стихи публицистического плана, так и стихи, обязанные своим появлением более или менее случайным событиям и переживаниям. Уже поэтому общая оценка их не может быть однозначной. Более всего, естественно, нас интересуют стихотворения, в которых наиболее последовательно выразилась общественная пози-ция автора, его отношение к тем или иным явлениям современной жизни.

   Каким виделось Масюкову настоящее, мы уже знаем. Для него капитализация Сибири – торжество «плутократства», нашествие «новых Чингисханов», явившихся на смену преж-ним «злодеям» и «палачам». Неверно, однако, думать, будто отношение поэта к происходя-щему было односторонне негативным. Он не мог не замечать перемен, которые принесла с собой «эпоха великих реформ». Эти перемены порождали надежды. Как сын своего времени, он искренне верил в прогресс человечества. Но как человек, сформировавшийся в немалой степени под влиянием идей шестидесятых годов, он критически относился к отвлечённым умствованиям на эту тему, понимая, что действительность в тысячу раз сложнее самых совершенных социологических схем, предлагавшихся «бойцами прогресса». Между прочим, это выражение – «бойцы прогресса» – употребляется в его стихах часто, даже очень часто – как правило, в уважительном смысле и лишь иногда с оттенком иронии. Достижения прогресса Масюков оценивал достаточно трезво. Знание жизни помогало ему избавляться от иллюзий.

   Правда, это ему не всегда удавалось. Он верил, что для Сибири настала «пора иная», что наконец-то в неё пришла «вожделенная свобода» (стих. «Сон»). Но так ли было на самом деле? Автор «Отголосков…» и сам понимал, что свобода наступила скорее для бессовестных дельцов, чем для народа, который ещё не проснулся. Он сетовал на то, что перемены в Сибири совершаются слишком медленно:

       Вдали от центра просвещенья
       Сибирь как в сон погружена,
       Прогресс, как будто бы виденье,
       Ей представляется средь сна.
       Так утром солнце золотое
       В долине ярко уже блестит,
       А за высокою горою
       Ещё тень темная лежит.
       («К 300-летию Сибири» – «Отголоски…», с. 155)

   Жизнь не оправдывала чересчур радужных надежд, и вера уступала место сомнению. В такие минуты приходили грустные мысли: можно ли вообще переделать свет?

       Уж так устроен он, так исстари ведётся,
       Что ловкий негодяй седлает простака.

   Витийствования о прогрессе, когда в Сибири хозяйничают «кулаки» и «плутократы», когда винные откупщики наживают капитал, спаивая простодушного мужика, когда чинов-ники, попав в тёплые местечки, отбирают у бедняков последние гроши, – витийствования эти кажутся поэту бесплодными, ибо «толку-то от них не видится пока».

   Колебания автора «Отголосков…» между верой и сомнением объяснить нетрудно: слишком очевиден был разлад между идеальным и сущим. Преодолеть его он не мог. Чтобы разобраться в «интеллигентских» спорах о будущем устройстве общества и путях движения к нему, Масюкову не хватало теоретических знаний. Мешало и тяготившее его всю жизнь сознание своей «малости» перед лицом уверенных в себе обладателей «дипломов».

   Впрочем, поэт недооценивал себя. Недооценивали его и многие читатели, поддавшись влиянию стереотипа: чего можно ожидать от провинциального самоучки? Но так ли уж наивны общественные идеалы автора «Отголосков…», так ли утопичны его представления о будущем? Поводов серьёзно усомниться в этом много. Примечательно стихотворение «Омулевскому» («Отголоски…», с. 200-206), адресованное, как явствует из его заголовка, известному поэту-семидесятнику [31]. «Причем здесь Омулевский? – спросит читатель. – Разве Масюков был знаком с ним?» Здесь нужны некоторые пояснения. Нет, Масюков с Омулевским знаком не был, да и не мог встречаться с ним: жизненные пути этих двух людей не пересекались. И обращение к известному поэту вовсе не предполагает личное знакомство с ним. Не будем, однако, забывать, что Омулевский – сибиряк по рождению, что в Сибири прошли его детство и ранняя юность, что здесь его хорошо знали как поэта, а еще больше – как автора романа «Шаг за шагом». Последнее обстоятельство сыграло свою роль: ему стихотворение Масюкова в какой-то мере, надо полагать, обязано своим появлением в свет. Конкретным же поводом к его написанию послужило стихотворение Омулевского «Земной рай» [32]. В нем дается ответ на вопрос: «Что будет ..., когда исполнятся мечты людей теории гуманной?» Автор высмеял обывательские представления о коммунизме. Будущее общество, скрытое от нас «далью веков обетованной», изображается им как сказочное царство изобилия и сытости, в котором медовые реки потекут в кисельных берегах, фонтанами забьёт шампанское, моря наполнятся стерляжьей ухой и т. д. Вступив в спор с Омулевским, Масюков дал свой ответ на поставленный вопрос. С первых строк становится ясно, что поэт не намерен спор превращать в шутку, в повод для упражнений в юмористике, даже с целью осмеяния чьих-то пошлых воззрений. В обществе, которое грядёт, не будет ни медовых рек, ни кисельных берегов, в нём восторжествует социальная справедливость, осуществятся идеалы равенства и братства – и это главное. Народ усвоит «ряд дельных мыслей», и тогда…

       Не будет жадных кулаков,
       Проделок грязных плутократов;
       Не будет также бедняков,
       А брат в нужде поддержит брата.
       Не будут бедных презирать,
       Богатством, знатностью кичиться,
       И титулованная знать
       От мужика не отличится…

       В делах не будет кумовства
       И разных выходок лакейских.
       Не по протекции места,
       А по уму даваться будут…

       Увидят в жёнах матерей
       И честных, доблестных гражданок,
       Рои ночных исчезнут фей,
       Камелий модных, содержанок.

       Живое мясо продавать
       Тогда не будут и, конечно,
       Не будут плод любви скрывать:
       Детей душить бесчеловечно…

   Здесь приведены лишь небольшие выдержки из стихотворения Масюкова. Воспроиз-вести его текст целиком, к сожалению, нет возможности, пересказ же содержания читателю покажется скучным. Ограничусь поэтому несколькими замечаниями, без которых не обой-тись.

   По всему видно, что поэт не ставил перед собой задачу нарисовать картину всеобщего благоденствия, изобразить «мир на земле, благоволение в человецех». Пустые мечтания ему абсолютно чужды. Поэтому в своих предположениях он весьма сдержан, не давая волю своей фантазии. В сущности, его стихотворение – это ответ не столько на вопрос «Что будет?», сколько на вопрос «Чего не будет?» или, правильнее сказать, «Чего не должно быть?» Гаданиям поэт предпочитает трезвую оценку сущего, отказывая всему негативному в современной ему действительности, скажем так, в праве на будущее. Реальная жизнь со всеми её сложностями и противоречиями, с прихотливой игрой света и тени – его стихия, здесь он чувствует себя гораздо увереннее, чем «в дали веков обетованной».

   В стихотворении «Омулевскому» очерчен круг проблем современной жизни, которые его волновали, круг негативных явлений, которые привлекали к себе его внимание. В других стихотворениях они исследуются более предметно, но ключ к пониманию общественной позиции автора «Отголосков…» следует искать именно здесь. Что же касается будущего, то, верный своей привычке трезво смотреть на вещи, Масюков предостерегал читателя от излишнего оптимизма: идеальный общественный строй, обещанный «людьми теории гуманной», увы, наступит нескоро и вряд ли будет подобен земному раю, который, как гласит библейское предание, был утрачен нашими прародителями:

       Нет, чистой правды полный свет
       Разлить над миром невозможно,
       Лишь можно лить с теченьем лет
       По капле, только осторожно.
       Тысячелетья, не года,
       Мы прокоснеем в зле упрямом,
       Да возвратим ли и тогда
       Наш рай, утерянный Адамом?

   Кого-то из читателей этой статьи сказанное, возможно, разочарует. И понятно – поче-му: мы привыкли читать о людях, которые верили в «светлое будущее» и делали всё, что бы-ло в их силах, для его приближения. Вера в скорый приход «светлого будущего» возвышала человека в наших глазах. Здесь же – нечто другое: для борьбы с неправдой и нуждой понадо-бятся «тысячи (!) веков». Но ведь «тысячи веков» – полемическое преувеличение, цель кото-рого – усилить впечатление, и не больше того. Оно вполне согласуется с общим – шутливо-ироническим – тоном, который был задан стихотворением Омулевского. Конечно, Масюков верил в приход «светлого будущего», а точнее – в возможность лучшей, более совершенной организации общества, иначе его искания «правды-справедливости» потеряли бы смысл, но связывал движение человечества к «новому строю» не с социальными переворотами, а с ус-пехами просвещения. Он считал, что главное препятствие на этом пути – в нас самих, в на-шем нравственном несовершенстве. Как в шутку заметил Масюков, в момент сотворения мира в пику Творцу чёрт успел подставить ножку и подпустить в добро «крошку зла». А по-тому и жизнь сходна с Тришкиным кафтаном: «Как ни трудись, как ни чини, А смотришь – всё кафтан с изъяном». А потому и человек так легко поддаётся искушению – воспользовать-ся простотой ближнего своего:

       Кричим про братство, правду, честь,
       Пылаем злобой к плутократу,
       А сами смотрим: как бы сесть
       На шею глупенькому брату.

   Что это? Призыв к нравственному самосовершенствованию? Призыв к обузданию страстей, к подавлению низменных чувств: злобы, жадности, зависти, корыстолюбия – ради возвышенных целей, в данном случае – ради «правды-справедливости», ради лучшей соци-альной жизни? Нет. Тема нравственного несовершенства человека в стихах Масюкова хотя и присутствует, но нигде не выдвигается поэтом на первый план. Во всяком случае, борьба со страстями человеческими понималась Масюковым не как уход в себя, в мир чисто духовных интересов, отгороженный глухой стеной от забот и печалей суетного света, далёкий от злобы дня. И тем более – как самобичевание и самоуничижение. Нравственное самосовершенствование не есть личное дело каждого, это общая забота всех, кто заинтересован в победе добра над злом, правды над неправдой. Вот почему главную надежду поэт возлагал не на религиозное воспитание, а на просвещение и на этой позиции оставался до конца дней. Доказательством тому может служить стихотворение «Просветителям народа», напечатанное в благовещенской «Амурской газете» за два года до смерти Масюкова. В нём поэт сравнивал просвещение с ручьем, вздымающим застойную трясину. Обращаясь к тем, кого он называет – несколько туманно – «просветителями народа» (неясно, кто имеется в виду: то ли некие «светочи мысли», то ли народные учителя), Масюков призывал их бороться «с мраком»: «Вселяйте честные воззренья, смягчайте чёрствые сердца» [33].

   Что же тут нового? – спросит читатель. Вселять честные воззренья, смягчать черствые сердца…. Так мыслились задачи просвещения по меньшей мере за полтораста лет до того, как появились приведённые строки. Можно ли ставить в заслугу повторение давно извест-ных истин? Разумеется, нельзя. Никто и не собирается это делать. Доводы читателя-скептика кажутся убедительными, если отвлечься от конкретных условий действительности.

   Сообщая о смерти Масюкова, газета «Амурский край» (26 октября 1903 года) назвала его в некрологе «маленьким тружеником и скромным борцом с человеческой неправдой». «Такие редкие явления, – писала газета, – на нашей далёкой окраине, не выработавшей ещё гражданственности, особенно заслуживают быть отмеченными».

   

   Примечания:
   01. Печатные и архивные источники, из которых можно почерпнуть данные о литературном прошлом Приамурья, местным краеведам в большинстве своём недоступны. Ни в одной из дальневосточных библиотек нет полных комплектов местных газет, выходивших до 1917 года. Наиболее ценные документальные материалы хранятся в центральных архивах или в отделах рукописей крупнейших библиотек страны.
   02. Очерки русской литературы Сибири. В 2-х томах. Т. 1. Дореволюционный период. Новосибирск: Наука (Си-бирское отделение), 1982. С. 418.
   03. Масюков П. Отголоски с верховьев Амура и Забайкалья. В 2-х частях. Благовещенск. Типография т-ва Д. О. Мокин и К. 1894. 221 с. (стихотворение «Сибирякам» – на с. 3-7).
   04. См.: Сибирские огни. 1992. № 2. С. 160.
   05. Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Манчжурии и Ляодунскому полуострову. – В кн.: Гарин-Михайловский Н. Г. Собр. соч. в пяти тонах. Т. 5. М.: Гослитиздат, 1958. С. 44.
   06. Михайлов М. Л. Записки. В кн.: Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. В 2-х томах. Т. 2. М.: Художественная литература, 1967. С. 426. (Серия литературных мемуаров).
   07. Как видим, в 1848 году, когда родился Масюков, Кутомарский завод оставался в ведении «казны», а потому не мог считаться «именьем царским». Эту неточность объяснить нетрудно: ещё жива была память о «кабинетских» временах. В сознании большинства заводчан закрепился стереотип: завод – «именье царское». Возвращение завода Кабинету было воспринято как нечто естественное и закономерное
   08. К 200-летию горного промысла в Нерчинском округе. «Восточное обозрение». Иркутск. 1904. № 108. 7 мая
   09. К 200-летию горного промысла в Нерчинском округе. – Восточное обозрение, 1904, № 108, 7 мая.
   10. Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Манчжурии и Ляодунскому полуострову. – В кн.: Гарин-Михайловский Н. Г. Собр. соч. в пяти томах Т. 5. М.: Гослитиздат, 1958. С. 39.
   11. Автор приведённых строк – Сергей Силович Синегуб (1851-1907), революционер-народник и поэт. По знаме-нитому «процессу 193-х» был приговорён к каторжным работам. На Каре находился с сентября 1878 по май 1881 года. Цит. по кн.: Синегуб С. С. Записки чайковца. М.-Л.: Молодая гвардия, 1929. С. 276-277.
   12. Нерчинская бурса существовала в городе Нерчинске с 1805 года. Собственно говоря, бурса – общее обиход-ное название двух духовных училищ: приходского и уездного. Оба училища были четырёхклассными, оба имели по два отделения: приходское – младшее и низшее, уездное – среднее и высшее. О том, что собою представ-ляла Нерчинская бурса в 1856-1864 гг. (пребывание в ней Масюкова относится к середине этого периода), рассказано в позднейших воспоминаниях читинского священника И. В. Корелина. См.: Нерчинская бурса (Из воспоминаний бывшего бурсака). – Забайкальская новь, 1914, № 2000, 3 июля.
   13. Точное время переезда Масюкова на Амур, к сожалению, установить не удалось. Названная приблизительная дата определена на основании косвенных данных.
   14. На Станичной (ныне Трудовая), между Большой (ныне ул. Ленина) и Зейской.
   15. Всего у Масюкова было семеро детей: Порфирий (род. в 1884 году), Мария (род. 1885), Агния (род. 1888), Пётр (род. 1891), Анастасия (род. 1895), Наталья (род. 1899), Диодор (род. 1902). В 1911 году Порфирий служил помощником классных наставников в Благовещенской мужской гимназии; Мария и Агния учительствовали в сельских школах; Пётр учился в 6-м классе гимназии (по окончании её в 1913 году поступил в Варшавский ве-теринарный институт); Анастасия была ученицей Ольгинского училища; Наталья готовилась к поступлению в 1-й класс гимназии; Диодор учился в приготовительном классе гимназии. Данные взяты из документов Благо-вещенского сиротского суда. См.: Центральный государственный архив РФ Дальнего Востока (г. Томск). Ф. 756, оп. 1, ед. хр. 1896, листы 1 и след. Сведениями о дальнейшей судьбе детей Масюкова автор этих строк не располагает.
   16. Чехов А. П. Остров Сахалин. В кн.: Чехов А. П. Собр. соч. в двенадцати томах. Т. 10. М.: Гослитиздат, 1956. С. 41.
   17. Читинская газета «Забайкальская новь» (№№ 1062, 1068, 1069, 1080, 1141, 1144, 1152, 1208) напечатала зна-чительное число стихотворений Масюкова, в большей своей части известных по сборнику «Отголоски...» Но, в отличие от сборника, в газетной публикации стихотворения, как правило, датированы, под некоторыми из них стоят даты: 1875, 1876, 1878, 1879 и т. п. Заметим, что стихотворения в «Забайкальской нови» – не перепечатки из прижизненного сборника. Они публиковались по спискам (а, возможно, даже по автографам), представлен-ным в редакцию журналистом С. К. Филипповым (псевдоним – Се-ку-фи).
   18. Кокосов В. Я. На карийской каторге. Чита, 1955. 160 с.
   19. Из письма Кокосова Н. В. Кириллову от 28 декабря 1902 года. Цит. по кн.: Петряев Евг. Впереди – огни. Очерк культурного прошлого Забайкалья. Иркутск – Чита, 1968. С. 223.
   20. В стихотворении «Сон» Масюков вспоминает правителя Сибири – «зверского тирана», окружившего себя «армией любимцев и льстецов». Его имя не названо. Нетрудно, однако, догадаться, что речь идёт о Н. Н. Му-равьёве-Амурском. Муравьёв – личность противоречивая, и в Сибири он воспринимался далеко не однозначно. Нынешние его панегиристы предпочитают не касаться таких его деяний (и таких сторон его деспотической натуры), которые получили в народе резко отрицательную оценку. Ему вменялась в вину не только «разгильде-евщина» (не будем забывать: жестокости чинились Разгильдеевым с ведома и полного одобрения его патрона), но и многое другое: плохая организация сплавов по Амуру, поведшая к гибели десятков и сотен людей; прину-дительное переселение на Амур, обернувшееся несчастьем для многих новосёлов; возложением на жителей Забайкалья тяжёлых повинностей в связи с «амурским делом» и т. д. «Тиранство» Муравьёва вызывало возму-щение и в кругах прогрессивной сибирской общественности, особенно в последние годы его правления. Именно поэтому «поправлять» Масюкова нет необходимости: против истины он грешил не так уж сильно.
   21. Подробнее о «разгильдеевщине» см.: Семевский В. И. Рабочие на сибирских золотых приисках. Историческое исследование. Т. 1. От начала золотопромышленности в Сибири до 1870 г. СПб., 1898. С. 298. Автор – извест-ный русский историк. В его книге нерчинским золотым промыслам посвящена глава VIII – «Мастеровые и ссыльно-каторжные на нерчинских золотых промыслах с начала 30-х гг. до 1861 г.» (с. 295-328). Сокращённый вариант главы – статья В. И. Семевского «Из истории обязательного горного труда» («Русское богатство», 1897, № 1, с. 264-289).
   22. Петряев Евг. Впереди – огни. Очерк культурного прошлого Забайкалья. Иркутск – Чита, 1968. С. 205.
   23. Е. Д. Петряев (см. выше) называет «историческую быль» то песней, то стихотворением: в первом случае – согласно традиции, во втором – вероятно, из желания быть «ближе к истине». Вряд ли, однако, второе опреде-ление жанра приближает нас к истине: сколь ни богата поэтическая практика, стихотворение в 400 строк – все же нечто из ряда вон выходящее.
   24. Сын московского купца, Мокеев в молодости вёл разгульную жизнь. Роковую роль в его судьбе сыграл случай, последствия которого были катастрофическими: оказавшись свидетелем тяжкого преступления (грабежа и убийства), он не донёс о нём властям, за что был приговорён к 15 годам каторжных работ. Каторгу отбывал в Забайкалье, в том числе на Каре.
   25. Подробнее о Ф. М. Мокееве как поэте см. в книге Евг. Петряева «Впереди – огни» (с. 204-210).
   26. Ядринцев Николай Михайлович (1842-1894) – публицист, учёный-сибиревед, археолог, этнограф. Один из вождей сибирского «областничества». В 1882-1894 – редактор-издатель газеты «Восточное обозрение».
   27. Петряев Евгений Дмитриевич (1913-1987) – известный писатель-краевед. По профессии врач, кандидат био-логических наук. Автор многих книг, посвящённых большей частью культурному прошлому Сибири и Забай-калья.
   28. Пантелеев Лонгин Федорович (1840-1919) – участник революционного движения 1860-х годов, публицист, мемуарист. По делу первой «Земли и воли» был приговорён к шести годам каторжных работ, заменённым по-селением в Енисейской губернии. Много лет работал в золотопромышленности Сибири. Был управляющим приисками известного золотопромышленника В. И. Базилевского, позднее (в конце 70-х – начале 80-х гг.) – главноуправляющим приисками Ниманской компании (на р. Ниман, правобережном притоке Буреи). По делам службы не раз бывал в Благовещенске.
   29. Цит. по кн.: Петряев Евг. Впереди – огни. С. 205.
   30. В газете «Владивосток» сочинение Мокеева получило другой заголовок – «Действие на Каре в бытность Раз-гильдеева в 1850 г.»
   31. Омулевский – псевдоним писателя Иннокентия Васильевича Федорова (1836-1883). Родился в Петропавловске-на-Камчатке. С 1842 г. жил в Иркутске, учился в местной гимназии. Литературную деятельность начал после переезда в Петербург в середине 50-х годов. Впоследствии, будучи уже известным литератором, дважды приезжал в Иркутск, последний раз – незадолго до смерти.
   32. Омулевский (Федоров И. В.). Земной рай. Юмористическая фантазия // Поэты-демократы 1870-1880-х годов. – Л.: Сов. писатель, 1968. С. 353-357. («Библиотека поэта». Большая серия). Стихотворение Омулевского Масю-ков мог прочитать в юмористическом журнале «Будильник», где оно было впервые напечатано (1881, № 46), либо в сборнике стихотворений Омулевского «Песни жизни» (СПб., 1883). Судя по содержанию, стихотворение Масюкова написано при жизни Омулевского (адресовано живому лицу), а это значит, что возможна его приблизительная датировка: не ранее 1881 и не позднее 1883 года (год смерти Омулевского).
   33. «Амурская газета», 1901, № 44, 28 октября.

   

   Лосев А. В.


   Дополнительно по данной теме можно почитать:

ИСТОЧНИК ИНФОРМАЦИИ:

   Альманах "Амур №1". - Благовещенск: Издательство БГПУ, 2002
   Электронный вариант - Главный редактор портала "Амурские сезоны" Коваленко Андрей