Золотая лихорадка О проекте











Яндекс.Метрика


на сайте:

аудио            105
видео              32
документы      71
книги              71
панорамы       58
статьи        6643
фото           7182








Первый литературный портал:



Стихотворение
Я, как всегда, читаю между строк...

Стихотворение
Март






Статьи по теме

Народное хозяйство























Хроника большого золота

05 сентября 2019 г.






   Тартар — это вечная тьма и свирепые вихри. В Тартар боги греков кидали непокорных. «Провались ты в тартарары» — это уже из русских присловий — чтоб сгинул в жуть — и навсегда. Вот что такое Тартар.

   На глобусе немецкого картографа Мартина Бехайма 1492 года Сибирь начинается со страны Тартарии (примерно где Алтай) и у океана венчается Тартарскими горами (примерно где Становой хребет).

   Что ж, восхитимся интуицией средневековых географов. Удобства проживания в тогдашней Сибири они оценили довольно точно. За последующие триста лет в означенных местах благоустройства прибавилось незначительно. В этом сполна — на своей шкуре — убедились первооткрыватели сибирских золотых россыпей.

   В 1843 году прииски Сибири изучал полковник Гофман, ученый немец. Он написал: «Сибирские трудности надо измерять по другому масштабу... каким привыкли их мерить в Европе. Страна, в которой залегают золотые промыслы, есть непрерывная тайга, дремучий лес, изредка обитаемый кочующими охотниками, к шалашам коих нет никаких дорог, и посещаемый только зимою русскими звериными промышленниками. Влажность атмосферы превратила в нем почву большей частью в болото, покрывающее и долины, и горы, в котором люди и скот вязнут весьма глубоко... Золотоискательные партии, удаленные на сотни верст от деревень, принуждены все свои жизненные припасы, состоящие только из сушеных и вяленых веществ, иметь при себе. Ночлег на сыром мху, частые дожди, шурфовка в болотах заставляют их оставаться всегда в мокром платье... При углублении на несколько футов шурф наполняется уже водою... и рабочие, стоя глубоко в грязи, должны углублять шурф до самого камня... Часто эти шурфы бывают бесплодны... Если застигает... партию внезапно наступившая зима с ее глубокими снегами, то бедствие людей доходит до высшей степени... Принуждены они проводить ночь на снегу, в шалашах из еловых ветвей. Истинно надобно иметь железное здоровье сибиряка для перенесения подобных трудов, жертвою которых делается однако же немалое число их...»

   Через три года по тем же местам путешествует столичный публицист П. Небольсин. Он настолько поражен увиденным и услышанным, что его репортажи в «Отечественных записках» полны почти мистическим поклонением силе духа и крепости плоти первопроходцев сибирского золота.

   «Основание промышленной добычи золота — в нечеловечески лютых условиях труда — один из национальных созидательных подвигов народа...» — сказал уже в наши дни академик В. В. Данилевский.

   Все бы, может, и не было бы так тяжко, если бы не еще одно обстоятельство. Вот заголовки статей тех лет: «Гон за фартом», «Золотая горячка», «Игрища хищников»... Гонка за золотом идет на пределе и за пределом человеческих сил, лишь бы успеть — кто успел, тот победил.

   Первым в России ощутил дурман золотой лихорадки Урал. В начале XIX века отведал он вкус большого золота. А уж бедовых, бесшабашных людей здесь всегда было хоть отбавляй. Тех, чьей энергии, таланту и мечтам тесен становился Каменный пояс. Много авантюристов (не в утвердившемся сегодня насмешливом звучании этого слова, а в том, далевском,— искатель счастья, приключений, первопроходец, а уж потом — проходимец) ринулись за манком удачи в Сибирь. Разные они были. Не всех их можно заносить в святцы. Жили свирепо и тяжко. Но трудом этих людей к середине XIX века Россия стала лидером мировой золотодобычи.

   Егор Лесной первую сибирскую россыпь нашел восьмидесятью годами позднее. Но сначала — как попал этот шарташский житель в Сибирь.

   Оказывается, не по своей воле, а путем довольно обыденным для той поры — каторга, потом поселение. Нет, богобоязненный старообрядец не был душегубом, разбойником, татем. Был он обычным старателем, каких в те годы тысячи работали на уральских россыпях. Они мыли золото на какого-нибудь барина или арендатора. Добытое обязаны были сдавать хозяину. Платили старателям за сданный металл обычно не более десятой части от суммы, которую зарабатывал на их добыче хозяин. Старатели быстро смекнули, что их бессовестно надувают, и потому почти всегда сдавали только часть намытого металла. Остальное сбывали тайным перекупщикам, которые стаями вились вокруг старателей на Ирбитской и других ярмарках,— перекупщики платили за золото втрое-вчетверо больше хозяина.

   Конечно, вся эта торговля была незаконной и жестоко преследовалась. Уличенные в ней крупные воротилы обычно как-то выкручивались, откупались. Мелкие же торговцы, если их ловили с поличным, попадали в острог. Такая участь постигла и Лесного. После каторги он поселился возле алтайского озера Бирчикюль. И оказалось — щуку бросили в реку. Умелый золотоискатель поселился у исключительно богатых золотом мест. Правда, об этом тогда никто, наверное, не догадывался.

   Почему Лесной стал искать на Алтае золото — неизвестно. То ли местные жители рассказывали ему о тяжелых желтых камушках, что иногда попадались им по берегам реки, в зобах убитых птиц; то ли песчаные косы окрестных речушек напоминали ему золотоносные родные уральские места, но так или иначе Егору захотелось вспомнить былое умение. Стал он ходить в горную тайгу с промывательным лотком. И видимо, вскоре напал на что-то обнадеживающее. Для разведки россыпей надо было копать глубокие ямы-шурфы, вычерпывать из них воду. Такое одному не под силу. В избушке Лесного появилась воспитанница. Она стала помогать поселенцу и по хозяйству, и в его разведках. Удача улыбнулась старателям. Они нашли богатую россыпь у реки Бирчикюль, притока реки Кии. В потайных кладовках их жилища становилось все больше и больше драгоценного металла. Но что делать с ним? Властям о своей находке Лесной заявлять не хотел. Сам торговать золотом не решался, видимо, памятуя о былом горьком опыте. Решил хоть икону в избушке украсить. Тут-то и вышла его тайна наружу. То ли кто подглядел новый золотой оклад на иконе у ссыльного, то ли еще как, но о золоте в избушке на берегу Бирчикюля стало известно богатейшему верхотурскому купцу Андрею Попову. Как раз в том 1827 году он получил у правительства право на поиск и добычу золота в Томской губернии. До этого он три года подряд снаряжал партии на розыск золотоносных россыпей на северо-восточные склоны Урала. Поиски эти хотя велись напряженно и Попов сам пропадал в этих партиях, оказались безуспешными, поскольку и сам Попов не знал, где и как искать золото, и приказчики его того не ведали. Но найти золото купцу очень хотелось. Потому, прослышав о Егоровых богатствах и едва выправив разрешение на работы в алтайских отрогах, Попов спешит отправить посланцев на далекое алтайское озеро. Под их напором Лесной держался стойко и знанием своим делиться не захотел. Ни с чем уехали посланцы.







   Но заставить отступить купца, чующего крупную наживу, было не так-то просто.

   На следующий, 1828 год он заявился в Егорову избушку сам. Однако хозяина в живых уже не застал. Придушили того враги, которых завелось у Лесного среди окрестных жителей немало — уж больно деспотичен он был, вел себя как владыка озера и его окрестностей. Видимо, боялся сглазу, подгляда, думал отпугнуть людей, а они возьми да и возмутись до крайнего предела.

   Но россыпи, найденные Егором, втуне не остались. Обходительный купец быстро снискал расположение воспитанницы ссыльного, и та доверчиво отвела его к местам шурфовок. Немедленно Попов развернул большую разведку, и очень скоро определилось: Егору Лесному удалось наткнуться на богатейшую золотоносную провинцию.

   В победном сообщении властям А. Я. Попов так описал события на алтайской речке, что и слава и доход от счастливой находки целиком достались ему. Именно ему повелел передать царь, обрадованный вестью о первой в Сибири обильной золотой россыпи, в вечное владение берега речки Бирчикюль — хвала и честь первооткрывателю.

   А о Лесном помнили только некоторые публицисты. Потом и они стали забывать, и В. В. Данилевскому пришлось заново утверждать приоритет истинного первооткрывателя.

   Весть об алтайской находке в считанные дни — почтой, газетами, слухами — облетела мир. Взбудоражились деловые люди. Запрыгали курсы ценных бумаг. Словно сполох прошел по конторам. Биржи Парижа и Лондона, Амстердама и Бостона нервно ловили даже обрывки новостей из сибирских топей. Дело-то ведь не шуточное — золото!

   Что же говорить о Екатеринбурге. На горную столицу России и Каменного пояса (тогда единственного места русской земли, где добывалось россыпное золото) сибирская новость обрушилась буквально набатным громом. Во-первых, находка случилась совсем рядом, по российским меркам,— на Алтае, ну а во-вторых, просто в оторопь бросали рассказы о фантастическом куше, сорванном Поповым.

   Взбурлили купеческие страсти, перед глазами встали примеры Демидова, Строганова, Турчанинова... Еще недавно свои, торговые,— а ныне где! С царями за одним столом обедают, и цари с ними совет держат. Напором да радением всего достигли. А им — Рязановым, Зотовым, Баландиным — тоже ума и сметки не занимать! Просились в дело барыши, нажитые на сале, хлебе, вине. Рвалась в отчаянное предприятие душа. В затею, понятно, рискованную, но с полетом! А покойно сидеть и смотреть, как удача своего брата, земляка-гильдейца, выводит из рядовых лабазников да в тузы... Нет уж, простите великодушно, но это нестерпимо. Да правду сказать, и силушка по жилушкам грохочет, толчется — выход просит. Мало что дела золотого не знают. А кто его на Руси знает! Попов со своими целовальниками знает?! Расторгуевы наследники с Яковлевым знают?!

   Но тут же рядом с ухмылкой разносили — «ненадежно!» — горные служители, весьма знатоки. Они крутили головами, приговаривали: «Хорошо, если там с фунт золотишка хотя бы намоют». И знали все, почему знатоки так говорили.

   Испокон веку бродили по свету приманчивые легенды про сибирское золото. И невесть сколько раз чиновники русских государей по тамошним дебрям хаживали, этих россказней истоки выискивая. Сколько шурфов пробили, сколько промывок сделали, а стоящего — ничего. Совсем вот недавно — в 1800 году — поступило в Санкт-Петербург очередное сообщение: убили, мол, в двухстах верстах от Иркутска несколько тетеревов. Стали их охотники потрошить и нашли в зобах золотые крупинки. Правительство спешно дало указание проверить находку. Собрали в Екатеринбурге команду, начальником поставили опытного чиновника, берггешворе-на Яковлева. И отправили служилых людей на Ангару, к местам той столь удачной охоты. Семь сотен верст исходили они по тамошним горам, тайге, болотам. Не счесть, сколько пробили шурфов, сделали промывок. И хотя бы что доброе. Так, следы золотишка. Такие, что где угодно сыскать можно. Сам царь повелел в 1809 году прекратить эти поиски ввиду их бесперспективности.









   Но у купцов свое на уме. Слушают горнозаводских людей да поправочку вводят.

   Российские купцы цену казенному поиску хорошо знали. Покойного главы монетной канцелярии Шлаттера слова помнили: «Казенные горные служители... один оклад жалованья своего получат — мало или много руды добудут — и прилежность их зависит от верного и прилежного надзирания». А Шлаттер, помнили купцы, утверждал, из немалого, видимо, опыта: «За казенными рудоискателями надлежащее смотрение никак иметь невозможно, и немного сыщется таких рачительных собственною своей совестью, чтоб без... за ними наблюдения хотели по пустым местам, в горах и лесах трудиться».

   И помнили, что Шлаттер делал вывод: «Казенным коштом приискивать руду не так способно, как партикулярными людьми, которые для себя гораздо проворнее и прилежнее поступают и больше руд находят и добывают».

   А случаев в подтверждение Шлаттеровых слов купцы сколь угодно могли привести, хоть тех же местных, свеженьких, уральских.

   — Всем, к примеру, ведомо,— толковали меж собой повидавшие немало негоцианты,— пока казна только на Урале золотом занималась — много ли его она нашла? Одну гору долбят Березовскую, да и на ту их раскольник Марков навел. Да еще возле Миасса бергмейстер Мечников немного нашел.

   Правы купцы. Лишь после того, как император Александр I в мае 1812 года монополию казны на добычу золота отменил, тут оно на Урале и пошло, как грибы после дождя. Особенно после 1814 года, когда дивно упорный и талантливый рудоискатель и не менее бескорыстный человек, штейгер Лев Иванович Брусницын, открыл для России — вначале у той же Березовской горы — клады золотого песка в речных отложениях. Меньше чем через десять лет после выхода царского указа — а это у всех на глазах содеялось — уральские частные промыслы Яковлева, Расторгуева и других купцов стали добывать золота вдвое больше, чем казенные прииски. А те ведь и намного просторнее, и в лучших местах по Каменному поясу ставлены.

   — И что ведь главное,— возбужденно отмечали купцы,— почти все места частных приисков давно уже простыми, из народа, рудознатцами были властям объявлены. Так, при проверке заявок казенными чиновниками те места были признаны неблагонадежными.

   Нет, не было веры казенным служителям у екатеринбургских купцов. Более всех, наверное, потрясен был вестью об открытии золотоносных россыпей в алтайских предгорьях первой гильдии екатеринбургский купец Яким Меркульевич Рязанов. Потому что удача Попова, по справедливости, должна была бы быть и его удачей. Ведь именно он, Яким Рязанов, еще в 1824 году убеждал Александра I (в тот год император проезжал по Каменному поясу и завернул в Екатеринбург) допустить широкий частный промысел золота в Сибири — настолько был уверен в успехе дела. Это ему, Рязанову, в числе немногих первых купцов уже новым императором было даровано право искать и добывать золото в западных сибирских землях — в Тобольской губернии. Это к его поисковым партиям на восточных уральских отрогах прибился верхотурец Попов после получения, в свою очередь, такого же разрешения от царя через год. И уж сколько они там вдвоем помыкались, два старателя-мечтателя...

   Оба азартные, безоглядные, целиком отдавшиеся страсти поиска. Ведь они не только вложили огромные деньги в снаряжение партий (один полевой сезон поисковой партии стоил десятки, а то и сотни тысяч рублей), они каждодневно лично мытарились на тех работах. Копали шурфы, промывали землю, песок. Питались чем и когда придется. Ночевали так же и там же, как и последний их поденщик, часто в болотах — где заставала ночь (не следует забывать, что сами-то купцы весьма поверхностно знали технику золотоискательских работ, а им еще надобно было учить ремеслу нанятых работников — не хватало на все партии умелых людей).

   Лютая исступленность вела Рязанова и Попова в их трудах, заставляла непоколебимо гнать своих лошадей на все новые и новые шурфовки — по колено в торфяной жиже, в дождь, слякоть, стужу, хотя одна за другой промывки не показывали в шурфах надежного золота.

   Фанатично упрямый — из староверов — Яким Рязанов порешил еще покопаться в северных зауральских склонах. А рисковый Андрей Попов метнулся на весточку с Алтая — и огреб миллионы... Но не той закваски были уральские тертые, битые, в семи щелоках варенные негоцианты-раскольники Рязановы, чтобы долго горевать. Уже в 1829 году старательские партии племянника Якима, Аники Рязанова, вспарывали кирками да лопатами алтайский дерн. За ними слетелись сюда и другие искательские партии, снаряженные на Каменном поясе.

   Великому радению и страсти этих первопроходцев дивились многие их современники, позднейшие исследователи. Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк писал: «В этом историческая заслуга Екатеринбурга. Отсюда вылетели те орлы, которые прошли по Сибири золотым ураганом...»

   Но не так проста была эта пора. Екатеринбургские «орлы» не парили легко в свободном полете, обозревая вольный мир, выцеливая себе добычу пожирнее. Им судьба уготовила спорый полет, в котором приходилось зорко поглядывать во все стороны — и свой же брат купец-конкурент высматривал ту же добычу, да и более могучие хищники не дремали. Недаром в числе первых право на поиск и добычу золота в Сибири выправил себе князь Голицын. Да и самый крупный владетель земель в России, царь, не был расположен раздаривать возможные свои барыши. А сибирские земли относились к ведению кабинета его величества.

   О том, как купцы добычу рвали, дошло немало свидетельств очевидцев. В «Отечественных записках» за 1847 год П. Небольсин отмечал: «Они друг на друга смотрели, как на незваных гостей, отбивающих один у другого кусок хлеба... они старались, где только было возможно, повредить постороннему искателю и обмануть его... Говорят, случалось нередко, что столбы заявочные срубали или срезали вырезанные на них литеры, ставили другие клейма, прибавляли к выбитым уже шурфам несколько своих и делали заявки, перефразируя описание местности, говоря о ней определительнее и, в случае нужды, изменяя название самой речки. Один описывал речку от устья к истоку, другой от истока к устью, и менялись левый и правый берег. (Появлялись спорные заявки, и дело шло в суд, и уже все зависело от ловкости адвокатов.) А до решения суда прииски не разрешалось разрабатывать». И не удача тогда решала, кому владеть участком, а наличие тугой мошны. А сколько погибло людей в бессчетных сражениях на местах заявок...

   Со своим братом купцом екатеринбуржцы не боялись схватываться — и приемы драки были для них понятны, и в рысканьях за фартом были равны: одинаково не знали дела. Но выпала им и другая доля — посостязаться в старательской удаче с казенными искателями. А это уже другой разговор.

   Что бы там ни говорили, а специалисты в царевой горной службе состояли и опытные, и обученные. И вкуса удачи отведали на уральских открытиях. К тому же немаловажным было и еще одно условие их состязания — разрешение на поиски частным партиям в Сибири правительство выдавало лишь после того, как горные чиновники в тех местах порыщут, ничего стоящего не найдут и о том правительство осведомят. Казалось бы, что после них, профессионалов рудоискателей, могут там найти малограмотные салотопники да винокуры.













   Потому и достойна восхищения и доброй памяти самоотверженная и, особо отметим, весьма благотворная для России деятельность екатеринбургских купцов — они не побоялись бросить вызов казенной золоторазведке и в местностях, определенных знатоками как малоперспективные, отыскали богатейшие золотоносные россыпи.

   ...Толкутся уральские старатели в алтайских предгорьях, рядом с приисками Попова. Тесно. И хочется простора — туда, за Енисей, к большим рекам. Но правительство не дремлет. Генерал-губернатор Восточной Сибири, тайный советник Лавинский, сам уже давно, еще с 1825 года, затеял поиски в подведомственных ему землях. Первые два года снаряжаемые им партии не находят ничего обнадеживающего. Тогда Лавинский решает обратиться к опыту двух ссыльнопоселенцев, работавших ранее на Екатеринбургских горных заводах. Эта идея генерал-губернатора оказалась плодотворной. В 1827 году поселенцы выводят партии Лавинского на две приличные россыпи — одну в восьмидесяти верстах от Иркутска, а другую и совсем рядом с городом. За победным рапортом Лавинского — еще бы, отыскались наконец те отмели, где лакомились блестящими крупинками тетерева,— следует его просьба откомандировать со Златоустовских заводов опытных людей ставить новые государевы прииски. Немедленно в Иркутск были посланы горный чиновник с маркшейдерским учеником и промывальщиком.

   И хотя эти россыпи при ближайшем изучении оказались довольно убогими и добывать из них золото было невыгодно, но взбодренному успехом генерал-губернатору уже мнится — вот-вот его партии выйдут на что-нибудь грандиозное. Следовательно, конкурентов сюда пускать не следует. Выходит грозное повеление: вплоть до завершения 1835 года частным партиям переходить за Енисей запрещено.

   Запрещение вышло вовремя. Уже кунгурский первой гильдии сын купеческий Кузнецов подобрался со своей партией к самой Ангаре и на ее притоке речке Сухой нашел хорошую россыпь. Чтобы другим неповадно было, эту россыпь у него отобрали в казну — не срывай куш поперед государя, знай сверчок свой шесток.

   Но, к большому огорчению Лавинского, казенные партии в подведомственных ему землях вплоть до окончания запретного срока ничего путного не нашли. Порадовали казну еще раз только опытные горные офицеры, присланные с уральских Богословских заводов,— капитан Кованько и штабс-капитаны Мордвинов и Фрезе. Они в районе давно уже отнятых у Демидова в казну Колывано-Воскресенских заводов нашли значительную золотосодержащую россыпь — Егорьевскую.

   Больше заметных открытий в те годы казенные партии в Восточной Сибири не сделали. А как шли дела у частных партий, которым позволено было промышлять в Алтайских горах? Поначалу не у всех прекрасно. Если прииски Попова в 1829 году выдали почти полтора пуда чистого золота, а в 1830 году с них отправили на Санкт-Петербургский монетный двор уже почти три с четвертью пуда, то Рязанские прииски в это время и полутора фунтов не дают.

   Аника Рязанов оказался не таким стойким в делах, как дядя. Столь мизерный результат — полтора фунта золота за два года трудов немыслимых — сломило его упорство. Ведь даже дорога не оправдалась. Видно, все алтайское золото досталось Попову, предположил Аника и порешил бросить здесь работу. И уже совсем было остановил...

   Но тут случилось такое... Его компаньон — Степан Иванович Баландин, известный усердный искатель и выдумщик, вместе с другим екатеринбуржцем — Гаврилой Фомичом Казанцевым — решились на невиданное. До сих пор все партии искали золото на правом берегу Кии, где его обнаружил Лесной. А эти задумали перебраться на левый. Сначала эта затея всем старателям казалась напрасной. Левый-то берег болотистый. До песчаных пластов, если они там, конечно, будут, надо пробиться через саженные слои вонючей торфяной болотной жижи.

   Ворчали рабочие: «Куда в дерьмо, гонишь, гад!», терялись, не зная тонкостей такой работы. Но Баландин и Казанцев не отступались. И оказались правы.

   Глубокие шурфы у речки Новопокровки, близ горы Алатачи, вошли в богатые золотом пески. А уж в 1831 году компаньонам улыбнулась настоящая удача — их поисковая партия вышла на уникально богатые золотом россыпи у ставшего знаменитым на весь мир Кундустуюльского ключа. В этот год с приисков Баландина и Рязанова сдача золота дошла до десяти фунтов, а с 1832 года счет пошел уже на пуды.

   Росту добычи во многом способствовало то, что екатеринбуржцы применяли новаторские приемы разведки. Так, в болотах летом вести добычу и разведку было немыслимо трудно — вода. Тогда они придумали — впервые! — работать здесь зимой. В промерзших насквозь болотах оказалось легко переходить от проходки глубоких шурфов к добыче неглубокими шахтами. И вот такими-то шахтами, уйдя на восемь аршин от поверхности, удачливые екатеринбуржцы вскрыли богатейшую залежь с содержанием золота почти в сорок граммов на сто пудов песка. А в тех условиях добыча металла была выгодна и при содержаниях его в россыпях раз в пятьдесят меньших.

   Дерзость решений Баландина, Рязанова и их людей привела к тому, что на принадлежащих им приисках на Кундустуюле уже с 1834 года золото намывали в два раза больше, чем на всех приисках Попова.

   Близился конец 1835 года, и правительству надо было определяться — продлевать ли запрет поискам частными лицами золота восточнее Енисея? Серьезных причин продолжения запрета вроде бы не было. Как свидетельствует майор Саблин в «Горном журнале» за 1874 год, «... к 1835 году кончились все безуспешные попытки, предпринятые со стороны казны для отыскания россыпей в Восточной Сибири...». А частные лица наседают, донимают власти просьбами— дозвольте рискнуть...

   Один из самых настойчивых — Степан Баландин. У него уже устойчивый авторитет, за него ходатайствует перед новым генерал-губернатором Восточной Сибири Броневским сам начальник Горного штаба Чевкин: «... Проситель Баландин есть открыватель значительных частных промыслов в Западной Сибири... и для выгод Сибири золотого промысла он полагает дозволить Степану Баландину разыскивать золото по всем свободным землям Восточной Сибири».

   Майор Саблин пишет, что «... генерал Броневский, уверившись вполне в напрасных усилиях, делаемых со стороны казны... 18 декабря 1835 года предписал... известить частных лиц... упомянутые места для поисков золота свободны».

   Мудрость этого решения выявилась уже весною следующего года. Последовал блистательный фейерверк открытий.

   Среди самых первых были открыты россыпи в верховьях рек Бирюсы и Хормы. И первыми на них вышли партии не сломленного неудачами упорного искателя Якима Меркурьевича Рязанова. Отнюдь не случай объяснял успех Рязанова. На случай поумневший купец давно уже не полагался. Он твердо уяснил урок Попова: вернейший путь к старательскому фарту в дружбе с местными жителями, особенно с коренными. Ведь поколения охотников-аборигенов, из века в век кочуя по здешним ручьям и речушкам, не могли не набрести на блестящие тяжелые желтые крупинки, которые они называли «алтан». Не раз натыкались. Не случайно это слово пестрит в местных названиях. Вот хотя бы Алтан Игай — речка, приток Оби, «Золотая река» в переводе.

   Охотники, так уж сложилось, упорно не желали делиться своим знанием с казенными людьми. На то у них, очевидно, были свои причины. Купца же в доверие к кому угодно влезть учить не надо. На том стоит. Так партии Рязанова вели к удаче надежные проводники.

   С открытием месторождения на Хорме связана еще одна история. Не успели доверенные компаньоны Рязанова, Машаров и Якушев, толком расставить людей на шурфовку у истоков Хормы, порадоваться первым богатым промывкам, как на их костры вывалилась еще одна орда старателей. Оказывается, не в одни уши залетел секрет о таежном кладе. Бузумаев Данила Иванович, крещеный карагас (Карагасы — дореволюционное название тюркоязычной народности — тофаларов.), привел партии красноярского купца Толкачева к устью той же речушки. Разведки, естественно, велись навстречу друг другу. Партии столкнулись — и никто не захотел уступать. Накинулись друг на друга с топорами, дрекольем. Запугать, согнать не удалось никого. Тогда купцы порешили — пусть этот спор разберет правительство.

   Поначалу вмешательство властей не принесло ничего хорошего екатеринбуржцу. На всех восточносибирских приисках Рязанова добыча золота была запрещена. Тогда всю свою хитрость и умение обратил Рязанов на защиту своих прав. Кроме того, современники утверждают: не один миллион осел в карманах адвокатов и «сильных людей» столицы, но Рязанов выиграл тяжбу. В 1842 году его люди уже моют золото на Хорме.

   Однако пока суд да дело, партии Рязанова в простое не стояли. Его соратник, компаньон Гаврила Машаров, за водку, за товар, задушевный разговор выведал у тунгусов, что далеко к северу, в междуречье Ангары и Подкаменной Тунгуски, лежат россыпи, где золота — лопатой греби.

   Наученный столкновением на Хорме, Машаров повел дело очень тонко. Не враз пустился он с Бирюсинских россыпей за новым фартом. Вначале он неназойливо распустил — через хорошо обработанных тех же аборигенов — слухи, что изрядные, мол, самородки золота попадались им на реке Оке, что в 55 верстах выше Иркутска впадает в Ангару. Поскольку все хорошие участки на Бирюсе и Хорме были уже расхватаны, многие предприниматели решили проверить эти слухи. Тем более что сам Машаров, имевший тогда уже устойчивую репутацию удачливого, снял свои партии с разведок на Хорме и направил на Оку.

   В считанные дни почти вдоль всей Оки развернулись старательские работы. Но в спешке — не упустить бы удачу — никто не заметил, что среди шурфовщиков нет ни одного из людей Машарова. Он же отсиделся в тайге и, убедившись, что все увлеклись Окой, тихонько повел свои партии на север, скрытно переправился через Ангару у устья Тасеевой и прямиком направился на указанные ему места по притокам Удерея. Вскоре разведка и добыча показали, что россыпи Удерея превосходят богатством Бирюсинские прииски.

   В истории сибирской золотопромышленности Машаров известен более под титулом «таежный Наполеон». Из описанной эпопеи понятно, почему ему присвоен этот титул. Золото приисков Бирюсы и Удерея потоком потекло на Санкт-Петербургский монетный двор... А неугомонные купцы уже снова думали, куда вернее направить свои поисковые партии. Ученые мало что могли присоветовать — только начали переваривать неожиданно посыпавшиеся сибирские открытия.

   Пораскинув маленько умом, купцы порешили, что от добра добра не ищут. Коль удерейские удачи случились при продвижении партии на север, туда и следует идти дальше, потому что золота там будет больше. Не правда ли, оригинальная и глубокая мысль? Самое удивительное — она оказалась полезной.

   Определившись с направлением разведок, купцы ринулись искать знающих проводников. Быстрее всех удалось выйти на нужного поводыря опять-таки екатеринбургскому купцу — Зотову Титу. Подарила Титу судьба встречу с таежником, который, разомлев от выпитого, подобрев от подарков, сказал, что да, мол, знаю, в каких местах есть такие речки, где алтан через каждый шаг под водой выблескивает.

   Вывел Зотова тот охотник прямиком на речку Октолик, где золото лежало — ну действительно как в сундуке отложено. Это там, в долине Октолика, был встречен легендарный пласт песку: из пробы в десять фунтов отмыли два с половиной фунта золота. Случай уникальнейший.

   К середине девятнадцатого века енисейские частные промыслы давали свыше 600 пудов золота в год — почти половину всей российской добычи. И, что существенно, в два раза больше, чем давали тогда в год все промыслы казны и кабинета его величества.

   Итак, дорогу к золоту сибирскому пробили, впереди других, ярые, удачливые екатеринбургские купцы. Им же обязан последовавший за этим промышленный бум, вспыхнувший в тех местах. Труда, упорства это стоило невероятного. Так и хочется назвать их героями. Но что-то останавливает. Что же? Ах да... Непривычность самого сочетания слов. Купец-герой.

   Хотя, если вспомнить, в истории России есть немало великих деятелей из купцов, хотя бы нижегородец Минин-Сухорук, а в литературе лермонтовский Калашников. Но все же мы сызмала приучены к совсем иным определяющим купца словам. Лабазник, лавочник, торгаш... Или такие еще: купчишка, купчинко, купчик... Не правда ли — эти привычней? Уже и купцов-то в России нет, а пренебрежение к ним осталось. Откуда оно? Кто к торговым людям такое отношение выказать пожелал? Не простой, поди, лапотник. Тому купец и работу давал, и силу над ним немалую имел. Скорее те слова соскочили с языка людей высокого положения, которым эти самые купчишки дорогу перебегать стали — к власти, к наследственным теплым местечкам да положенным жирным кускам.

   Много доброго России сделали торговые люди. И сходивший за три моря Афанасий Никитин. И наполнивший русским духом Калифорнию и Аляску Шелехов. И множество других, трудами, инициативой и сметкой прирастивших богатство и славу Отечеству. Думается, екатеринбургские первооткрыватели сибирского золота — из той же когорты. Пробились-таки в калашный ряд...

   Время шло, и, кажется, все меньше в Сибири оставалось мест, где на золото мог набрести любой, добравшийся в эти безбрежные края...

   Горный инженер Л. Ячевский, итожа результаты поисков золота, в Восточной Сибири, писал в третьем томе «Горного журнала» за 1892 год: «Важнейшие из всех открытий золота в северной Енисейской тайге были сделаны по рекам Октолику и Севагликону, но это были не россыпи, а, как говорится, сундуки с золотом, из которых не добывали, а выгребали этот металл. Многочисленные поиски первых золотопромышленников были направлены не на открытие россыпей, а составляли положительно погоню за золотым руном. Первые многочисленные поисковые партии могли открыть золото только в таких местах, где налицо имелось сочетание крайне благоприятных условий, как то: малая глубина залегания золотоносного пласта, отсутствие притока воды... Такие условия и были встречены на Октолике и Севагликоне. Где россыпи залегали глубже, где приток воды не поддавался ручному отливу ведрами или, самое большее, ручному деревянному насосу, там разведка оставалась неоконченною и степень золотоносности речки неопределенною».

   Другой стороны проблемы касался П. Небольсин в «Отечественных записках» 1847 года. Он опросил многих участников открытий, и у него сложилось твердое убеждение, что «...если не скрывать всей истины, то надобно сказать, что большая часть богатейших приисков Енисейских и Канских округов... открыта по наведению тунгусов... Заслуги золотопромышленников нисколько этим не помрачаются. Им честь и слава за пожертвования и траты времени, здоровья, денег, удобств жизни, всего... а без тунгусов они бы до сих пор еще бродили».

   Уже упоминавшийся в начале этого повествования ученый Гофман с немецкой основательностью резюмирует свои впечатления от поездки на те же промыслы: «Предприимчивость нескольких людей открыла для России новый источник государственных доходов, а для Сибири новую отрасль промышленности... Хотя владельцы золотых промыслов имеют чрезвычайные выгоды, но достижение сих последних требовало также и большею частью и огромных пожертвований. Недостаточность признаков к открытию месторождений, вместе с незнанием дела самих искателей, делают то, что отыскание таких месторождений есть более дело счастья и настойчивости к перенесению чрезвычайных трудов, нежели следствие познаний горных».

   В общем, золотые пенки сняты. Дальнейшее направление поиска, его методику требовалось ставить уже на научную основу. Только осмысленное ведение разведки могло отныне быть эффективным. Для этого нужны были глубокие обобщения по геологии золотых россыпей, нужны специалисты, способные применить научные выводы в практике поиска. Опытный геолог Гофман, европейски образованный, склонный к анализу, собственно, и поехал по сибирским и уральским россыпям для выработки таких рекомендаций. И кое-что подглядел у природы. Он пишет: «Промыслы в Западной Сибири и уральские большей частью залегают на измененных переходных породах (сланцах.—Л. С.) вблизи плутонических (гранит, сиенит.—Л. С.) пород... Эти последние и должны быть приняты за производителей металлов. И, следовательно, только там, где встречаются эти отношения, можно с вероятностью на успех делать поиски на золото...»

   Далее Гофман мудро добавляет: «Часто они могут быть безуспешны, ибо, если отношения эти и принимаются за непременные условия существования золота и золотоносных месторождений, то не всегда последние составляют их необходимое следствие...»

   Из наблюдений Гофмана следовало — сначала надобно составить геологическую карту района поисков, установить, есть ли в нем области контактов сланцев с гранитами (сиенитами), и только потом начинать шурфовку долин ручьев и речек. Причем многими шурфами, ибо золото не разбросано равномерно повсюду. К нему надобно старательно подбираться.

   Один из первых, кому выпало проверить эти простые, казалось бы, рекомендации, требовавшие, однако, и немалых геологических знаний и все тех же упорства, старания, одоления чрезвычайных природных преград, был выдающийся уралец (опять уралец!) Николай Павлович Аносов, сын знаменитого российского горного деятеля Павла Петровича Аносова. Просматривая сегодня жизненный путь Николая Павловича, кажется, что и на свет-то он появился с единственной этой целью.

   Николай Аносов родился в 1835 году в городе Златоусте, расположенном в расселинах и скатах самой хребтовины Каменного пояса. С малых лет он ощутил красоту крутых обомшелых скал, очарование, манящее и тревожащее, вечного сумерка ущелий, прелесть березовых рощ и сосновых боров... И еще его окружали камни. Особенные камни. Удивительные камни в кабинете отца: сполохи красок в гранях самоцветов, чеканка рифленых золото-желтых кубов пирита, сноп огней из полированной грани авантюрина... И еще — тоже с детства — мальчика поразило волшебство плавильной печи. Из груды разных, часто невзрачных камней, сваленных в ее недра, колдуны в больших кожаных фартуках получали огненный поток, который становился потом звонким металлом. На всю жизнь Николай Аносов восхитился умением отца понимать, угадывать скрытую силу неброских по виду, совсем обычных камней. Оказывалось — если вот этого камня добавить в плавильную печь, ну совсем чуть-чуть — железо будет много прочнее, а вот этого добавишь — станет гибкой, неломкой узорная сталь. А были камни и вовсе удивительные. Вот эта белесая, заурядная галька: увидишь где такую — не поленись, посмотри вокруг, может, близко окажется золото...

   Так что «кем быть» для Николая вопрос не стоял. Конечно же, рудознатцем. Завистники потом шептались — счастливчик, усмехались — везунчик, вдогон роняли с постною миною — конечно, отец генерал, понимающе судачили в гостиных — ну как же, такая «рука». У этого дыма был, конечно, свой огонь.

   Был, был Николай Аносов удачлив. И действительно, в начале службы своей ощущал поддержку «сильного человека» — самого его величества тенерал-адъютанта Николая Николаевича Муравьева, сиятельного графа Амурского.

   Однако... ведь только удачливостью не определить и жадный интерес к наукам, и первенство в учебе в Горном институте. А уж до остального...

   В институт его определил отец, генерал-майор и главный начальник Алтайских горных заводов в ту пору. Да, но не в привилегированный Пажеский корпус или в другое, столь же «престижное» учебное заведение послал он учиться сына, а на самого что ни на есть чернорабочего цивилизации. Что такое будущность выпускника Горного института, Павел Петрович знал не понаслышке. Сам из лучших его выпускников, он и первый геологический разрез на Урале составил, и много оригинальных механизмов и технологий в горном и заводском деле изобрел, и тайну булатной стали раскрыл. Так что в горном деле был докой и его изнанку сполна познал на собственной шкуре.

   Жаль только — не довелось отцу лично «ставить руку» молодому горному офицеру. Немыслимое перенапряжение ума, интенсивная работа оборвали жизнь Павла Петровича в начале ее шестого десятилетия. Николаю Павловичу до окончания курса Горного кадетского корпуса оставалось еще два года.

   Но, знать, судьба, сама судьба «организовала» в это время молодому Аносову встречу с человеком, который мог помочь осуществить его предназначение. Студентом Аносовым заинтересовался назначенный в 1847 году генерал-губернатором Восточной Сибири деятельный аристократ Николай Николаевич Муравьев. Для Муравьева эта встреча тоже не была случайной. Получив в управление полудикий отдаленный край, он вознамерился плотно заселить его, поднять, развить промышленность, торговлю, в общем, сделать процветающим. Для этого нужны были прежде всего энтузиасты — единомышленники. Наезжая по служебным делам в Санкт-Петербург, Муравьев тратил немало времени, отыскивая помощников среди энергичных и ученых молодых людей. Особенно надобны были ему геологи.

   Муравьев полагал себя несправедливо обойденным неумелыми предшественниками, Лавинским и Броневским, уступившими в частные руки Енисейские золотые богатства. Он, полномочный представитель государя, суверенного повелителя и владетеля тех земель, вынужден был смотреть и терпеть обогащение каких-то купчишек, расхлебывать последствия чьего-то головотяпства, в то время, как все эти доходы могла бы иметь исключительно казна. (Муравьев забывал в своих рассуждениях, что такая возможность у казны была, да не смогли казенные горные служители в свое время ее реализовать).

   Одно утешало нового генерал-губернатора. Не вся Сибирь предшественниками разбазарена. Нерчинские заводы, слава богу, еще принадлежали кабинету его величества. Поначалу Муравьев решил доказать, что под его умелым руководством можно значительно увеличить золотодобычу на Нерчинских землях. Руководило им не только желание выдвинуться. Была в том объективная нужда. С года его вступления в должность общий уровень добычи золота в Русском государстве стал снижаться примерно на сто пудов в год. Для казны это было нерадостно. С золотом шутить нельзя. Надобно увеличивать его добычу. Надобно отыскивать новые залежи. Для всего этого нужны знающие люди. Осмыслив проблему, Муравьев решил — он с нею справится. С ходу пообещав царю, что удвоит на Нерчинских заводах выход золота, принялся подыскивать помощников. Потому-то в его поле зрения и попадали все сколько-нибудь способные студенты тогдашнего Горного вуза.

   Муравьев и Аносов быстро договорились.

   И вот после окончания курса в институте Николай Аносов отправился нести службу не на обжитые Алтайские заводы, где память отца обеспечивала ему и помощь, и карьеру, и успех, а родной дом обогрел бы теплом и заботами матери. Прямо из дортуара студенческого общежития Николай Аносов решился отправиться за своим золотым руном в неуют казенной избы Нерчинского завода.

   Муравьев уже ждал. Муравьев уже приготовил юному инженеру сложное и романтическое задание — отыскать скрытые в нерчинских недрах россыпи желтого металла. К ним уже подбирались, приносили отдельные крупинки, но тайга кружила — и никак не удавалось зацепиться поисковикам за богатые пески.

   У Николая оказался прирожденный нюх на золото. Не успели проводники вывести его к долине речки Бальджи, как он приказал развернуть здесь обширную шурфовку, хотя до него в этих местах кое-где уже копались. Да не так, видимо, как надо. По руслам притоков этой речки Аносов уже в первые месяцы своей работы отыскал крупные россыпи металла. Открытие подоспело столь вовремя, что молодого — восемнадцатилетнего — горного офицера представили к ордену Святой Анны третьей степени и определили ему ежегодную пенсию в 600 рублей — до выработки открытых им приисков.

   Муравьев не ошибся в своих наметках. В 1853 году Нерчинские заводы дали казне вдвое больше золота, нежели в 1847 году, когда он принял генерал-губернаторство. И в этом немалая доля труда его «протеже». Однако это только присказка. Главное у Аносова впереди. Муравьев обдумывает новые дерзкие планы. Затеял он возвратить России левобережье Амура, потерянное еще в XVII веке по Нерчинскому договору. Но, не возвратив еще, серьезно и глубоко размышлял, как обживать эти земли... В реализации своих идей отводил он заметное место и удачливому молодому геологу. В 1854 году Аносов назначается чиновником по особым поручениям при генерал-губернаторе Восточной Сибири. Задание новому порученцу Муравьев придумал нешуточное — в составе снаряжаемой им военной экспедиции по Амуру провести геологическое изучение его берегов на всем их протяжении. Высоко, видимо, оценил умение и хватку вчерашнего студента, давая ему дело, требующее и немалой эрудиции, и умения анализировать факты. Основной вопрос, которым должен был заняться геолог экспедиции,— это определить направление поисков золота в Амурском крае.

   Так Аносов вышел на главное дело своей жизни.

   Все лето 1854 года у Аносова ушло на изучение береговых обнажений Амура. «Несмотря на быстроту, с которой неслась экспедиция,— писал он в отчете об этой работе,— можно было сделать... заключение, что в прибрежьях Амура могут обретаться различные минеральные богатства». Но генерал-губернатору, снарядившему экспедицию, срочно нужно золото. Добыча его на Нерчинских заводах стала вновь понижаться. А царь мог и не простить такое. Одна надежда у правителя края — талант Николая Аносова. В 1857 году — за год до Айгунского договора, по которому возвратятся вынужденно отторгнутые земли, Муравьев приказывает снарядить поисковую партию и ставит ей задачу — отыскать золотые россыпи на Амуре или хотя бы указать места, где их следует с надеждой искать.

   Партия начала работу у устья Амура, уже тогда принадлежавшего России. Прокопошившись лето в болотистых долинах речек и не найдя ничего стоящего, Аносов решает совершить бросок на север — к долине реки Уды. Это был смелый, даже рискованный поступок.

   Аносову не удалось найти своего Дерсу Узала. Местные жители утверждали, что в те края, куда он отважился отправиться, никто из них никогда не ходил. И не хотели идти с ним ни на каких условиях.

   Показываться на глаза Муравьеву с пустыми руками Аносову не позволяла гордость. Выход один — он пойдет без проводников, поведет партию по картам. Наверняка потом он не раз клял себя за такую опрометчивость.

   Тогдашние карты этого практически не исследованного края были, мягко говоря, весьма приблизительны. Аносов напишет позднее: «Все до настоящего года изданные карты Амурского края не дают верного понятия об общем характере страны... Я часто обращался за советами к картам Амурского края и был за это всегда наказан. Например, я избираю какую-либо систему гор на карте, рассеченную множеством речных долин, и отправляюсь с партией для ее исследования. Прихожу на место... и... встречаю обширные плоскогорья. Реки текут по чернозему... заросли камышом... Кроме всего этого — ни одного обнажения и даже местами ни одного маленького камешка. А между тем переход сделан и убито много времени. Идти вперед нет возможности, ибо партия была снабжена припасами... до этой только местности...»

   Исследовав устье реки Уды, Аносов отправляется в глубь материка: дабы серьезно направить поиски золота, надо изучить геологию всего края. Чтобы увереннее пробираться по южным склонам Станового хребта, Аносов решает освоить в качестве тягловой силы оленей. «Олень, как известно, не требует никаких особенных попечений, он всегда найдет себе прокорм в горах»,— так просто пояснил Аносов в отчете, а что он и его спутники впервые, может, оленей тогда увидели, его не смущало.

   Зиму 1857-го и лето 1858 года партия Аносова вела работы, изучая, шурфуя северные притоки реки Уды, и, теряя силы, отыскали-таки первую в тех местах приличную россыпь — по реке Кинляжак, притоке Зеи. Будь она в более обжитых местах, ее, может, и стали бы разрабатывать, но здесь, в полумесяце езды от океана, россыпь с полутора золотниками (Золотник — 4,266 грамма.) золота в ста пудах песка — и это наилучшая проба,— Муравьеву не нужна. Хорошо хоть удалось доказать золотоносность берегов Зеи.

   После года непрерывных трудов люди крепко устали.

   Аносов вынужден возвратиться к устью Уды, чтобы дать отдохнуть партии и подготовить ее к новому маршу. Затеял Аносов ни много ни мало вернуться к верховьям Амура через систему южных отрогов Станового хребта. Тысячу верст без карт, без проводников, по неисследованным дебрям. Почти безумие. Но крайне важно для понимания геологии всего края. Аносов уже знал, чем сложены берега Амура, изучил юго-восточную часть Станового хребта. Знать строение его южных отрогов — означало получить ключ к осознанному направлению всех поисковых работ в Амурской области. Чем он рисковал? Только жизнью. Для Аносова это не довод. Его партия выступает и благополучно совершает этот гибельно-изнурительный поход. Получены бесценные данные о геологии края.

   Муравьева отвлеченная геология не очень заинтересовала, затерянная в отдаленных горах бедная россыпь не обрадовала. Он не дает Аносову толком отдохнуть. Тотчас по прибытии гонит обратно в тайгу и болота. Настаивает — немедленно отыскать россыпь поблизости от Амурского берега. Нетерпение графа велико. Он добавляет Аносову людей — и требует открытий. Видимо, уже что-то пообещал новому царю.

   Аносов — дисциплинированный офицер. Он собирает немедленно всех своих людей и двумя партиями выводит их на разведку. Одну посылает обследовать Зею, в верховьях которой он уже отыскал россыпь; другую, меньшую, посылает к месту своего выхода из удского маршрута. Не подвело Аносова чутье. Хотя сам он и провозился все лето на Зее и Селемдже без видимого успеха, в шурфах второй партии, возле речки Ольдой, блеснуло-таки хорошее золото.

   Едва установился санный путь, Аносов собирает там всех своих людей. Шурфовки. Промывки. Опять шурфовки. К 1 мая 1860 года четко обозначились контуры двух обширных россыпей с содержанием золота до двух золотников на сто пудов песка. Обе россыпи находились в двух днях пути от берега Амура.

   Аносов считает — партия выполнила свою задачу. Сам он измотан до предела. «В эти три с половиной года Амурская поисковая партия,— пишет он,— действуя в безлюдной горной стране, не разбирая времен года, конечно, перенесла много лишений и чрезмерных трудов... Под конец путешествия... начались повальные болезни... оленей; лошади, не привыкшие к тайге, особенно зимой, начали падать... Я и команда изнурились душевно и телесно». Но понесенные труды не заставляют его переоценить сделанные открытия. Аносов вполне представляет — и докладывает об этом начальству,— что найденные россыпи не очень богаты и разработка их при дороговизне рабочих рук и припасов в малонаселенном крае пока невыгодна. Он предлагает: «...выждать время, пока все одешевеет, а до того времени... подробнее исследовать окрестности заявленных россыпей, что может привести к открытию более значительных и более богатых золотых россыпей».

   Аносов строит планы на следующий, 1861 год, систематизирует данные по геологии края, размышляет о направлении движения новых поисковых партий.

   Но судьба...

   Новому правителю края поиск бедного золота представляется нецелесообразным. Богатое же, как он полагает, здесь давно выгребли китайцы. Да и другие заботы важнее.

   Аносов же убежден — есть, есть еще в Амурском крае много россыпей с богатым золотом. У него после осмысления своих маршрутов, сложилось твердое убеждение, где их с большой надеждой можно отыскать. Он понял: золото скапливается в россыпи в долинах тех речек, которые, как и подметил Гофман, текут с хребтов, пересекающих границы гранитов и сланцев.

   И в такой момент, когда он знает, куда надо вести партии, ему их не дают. Аносов, к счастью, оказался не из тех людей, которых от следования своим убеждениям может отвратить такой довод, как воля начальства. Он ищет выход. И находит. Выход прост. Надо сменить начальство. Или найти человека, который под идеи Аносова рискнет дать деньги на снаряжение экспедиции. Такой человек нашелся довольно скоро. С 1862 года Аносов становится руководителем партии в Амурском крае известного золотопромышленника Д. Бенардаки. От Аносова требуется только одно — чтобы он нашел россыпи значительных размеров, которые бы давали золота не менее 40 пудов в год.

   В 1865 году правительство разрешило вести частный золотой промысел на Амуре. Зимой 1865/66 года партия Аносова бьет шурфы на давно намеченных им площадях в верховьях рек Ольдой и Ур, недалеко от открытых, пятью годами раньше, россыпей. Снова переходы на лыжах и оленях. Снова ночлеги под открытым небом. Непрерывное мотание между парами шурфовщиков, разбросанных часто в сутках езды друг от друга. И так — до лета.

   Но и успех — по трудам. Богатейшие россыпи были найдены — до двухсот метров шириной, толщиной в один-два метра и длиной в несколько километров. Золота же в среднем было по два золотника на сто пудов песка. Это превосходило ожидания Бенардаки.

   Победа? Конечно, победа. И 30 июля 1866 года капитан Николай Павлович Аносов гордо рапортует Горному департаменту вместе с местным начальством, фактически отдавшим этот прииск в частные руки: «Пробыв почти пять лет (почти пять лет — это со времени перехода на службу к Д. Бенардаки, а всего около двенадцати лет беспрерывных скитаний по краю.— Л. С.) в Амурском крае для отыскания различных полезных металлов и в настоящее время заканчивая свою деятельность открытием золотых россыпей, я считаю, что все, что требовалось от меня сделать,— сделано. Прииски дадут толчок развитию горного промысла на Амуре...» Совесть горного офицера чиста — еще Муравьевым отданный приказ им выполнен. Отечество получило новые месторождения золота. А что касается разработки его, то в создавшихся условиях почему бы и самому Аносову не заняться этим? Есть знания. Денег прикопил. И — главное — есть разумная концепция ведения этих работ. Он пишет в том же рапорте: «несмотря на... желание скорейшего постанова здесь золотого дела, необходимо все-таки вооружиться терпением и ожидать начала добычи золота только с лета 1868 года До этого времени запастить всем нужным, сделать приготовительные работы, постройки склада, подробные разведки и проч. ...»

   Аносов все правильно рассчитал, и действительно с начала 1868 года начала вести добычу золота Верхнеамурская компания Бенардаки и Аносова.

   Сделавшись капиталистом, совладельцем приисков, Николай Павлович Аносов не утратил свой искательский дух. Многочисленные заботы нового дела держат его отныне в Санкт-Петербурге, не позволяя самому вести поиск. Но геологические карты им уже составлены и новые маршруты определены. Средства компании позволяют, и в поиск отправляется партия, которой руководит его брат — Павел Аносов. Цель — обследовать верховья Зеи и Селемджи. И хотя места эти в более чем полутысяче верст от приисков на Ольдое, Николай Павлович убежден — будет и там удача. Ведь точно такая же геология: соприкосновение гранитов и сланцев, секущий их хребет и множество ручьев и речушек, берущих на нем начало.

   Руководствуясь точными инструкциями брата, Павел Павлович Аносов без задержек следует в указанные места. Он открывает обширную свиту россыпей, на которой с 1873 года уже ведет добычу Средне-Амурская компания, основанная теми же Бенардаки и Аносовым.

   Базовый поселок промыслов был назван Златоустовск — помнили Аносовы родовое гнездо.

   Казалось бы, Николай Павлович Аносов мог бы уже и угомониться. Богат, славен — что же еще надо?! Но Аносов не приучен просто стричь купоны. Он настаивает на продолжении поисков. Он утверждает: необходимо снаряжать новые партии и для дальнейшего изучения края, и для поиска новых россыпей — создавать резервный фонд запасов для поддержания уровня добычи. Подход дальновидного рачительного хозяина.

   Однако поиски в тех местах стоят дорого. Истратив более двухсот тысяч рублей за четыре года на снаряжение поисковых партий, правление компании порешило — все, будет. На отдаленные разведки на 1875 год не выделим ни копейки. Не хватает денег на изучение уже открытых россыпей.

   Напрасно Аносов убеждал своих компаньонов — нельзя жить только ближайшей перспективой, надо строить жизнь основательнее. Ему говорили: сначала освой то, что есть. Позаботься о синице в руках. А эти журавли в небе — не для серьезных деловых людей. Ему тыкали в нос — смотри, другие вот тоже снаряжали партии, хорохорились, а теперь, ничего не найдя, бегут с Амура. Нет здесь больше ничего хорошего, все доброе уже подмели.

   На правлении победили оппоненты Аносова. Денег на продолжение поисков не дали. Но его, если он в чем-либо был убежден, разве так просто остановить?! Он уже не раз это доказывал. Вновь начинает он искать человека, способного поверить его интуиции и удаче. И находит!

   В 1875 году Аносов снаряжает-таки партию. Руководить ею приглашается горный инженер В. Н. Набоков. Аносов тщательно разрабатывает его маршрут — на узел гор в Хинганском хребте, в ту же геологическую обстановку, что и в зоне россыпей Средне-Амурской компании, только двумястами верст юго-восточнее.

   Набрав вожаков из якут и орочей, Набоков добрался со своей партией до первых указанных Аносовым притоков реки Ниман и стал их шурфовать. Первые шурфы не показали богатого металла, и Набоков решил переместить партию немного севернее. Проводники наотрез отказались следовать туда. Они утверждали: в те края ни один их соплеменник не забирался, и они не пойдут. Знакомая история. Также в свое время местные проводники не хотели вести в непроходимые дебри и партии самого Аносова...

   Набоков решился идти дальше. Он верил Аносову. И не прогадал.

   Вскоре один из отрядов его партии, добравшийся до правых притоков реки Нимана, сообщает долгожданное: пошло хорошее золото. Первому оно объявилось бывалому промывальщику, и во сне, наверное, не расстававшемуся с промывальным инструментом. Тот пошел после трудного перехода искупаться в привольной речке. А ковшик с собой прихватил. Сам окунулся — и ковшиком загребнул. Тут-то золото ему и блеснуло.

   Разведка шла столь успешно, что на исходе того же года Аносов основывает, совместно с И. Ф. Базилевским, Ниманскую компанию для разработки вновь открытых россыпей. Этим Аносов отметил свое сорокалетие.

   Ниманские открытия его последнее дело как разведчика. Вся дальнейшая деятельность Аносова в Амурском крае направлена уже на обжитие этих отдаленных мест. Но поколения геологов, работавших на золото после Аносова, учились у него подлинно научному, профессиональному подходу к поиску, выработке правильной методики и последовательности в исследованиях. В этом непреходящая ценность его трудов. Но не только в этом. Николай Павлович был убежденным сторонником внедрения передовой техники на золотых промыслах, облегчения труда старателей. Он ездил во Францию и с тамошними инженерами обстоятельно обсуждал новейшие способы разработки россыпей. Лучшие заводы Бельгии, Швеции, Англии изготовляли для Амурских промыслов локомобили, станки, передвижную железную дорогу. Все это немедленно доставлялось морем — из Гамбурга, через Суэц, Индийский океан, по Амуру — до Благовещенска и оттуда на склады Набокова на Селемдже.

   Но заказать и доставить новую технику оказалось намного легче, нежели внедрить ее в работу. Заграничные станки и вагоны были поначалу свалены на склады и объявлены неудобными. Только энергия и упорство Аносова смогли заставить запустить приобретенное в работу. И только когда пески с речных долин повезли на фабрику не лошадьми, а железнодорожными вагонами и промывка стала вестись не вручную, а на высокопроизводительных машинах, когда выход золота стал намного больше, а затраты уменьшились, только тогда нововведения Аносова признали местные управители работ.

   Нельзя сказать, что правительство не оценило труды горного инженера Аносова. За разведку россыпей Амура он был пожалован орденом Святого Владимира, правда, 4-й степени. И званием камер-юнкера.

   Живя в Санкт-Петербурге, Аносов много сделал для обездоленных детей. За большие пожертвования он был удостоен звания почетного члена многих детских приютов, в частности, почетного члена детского приюта принца Ольденбургского, что очень высоко ценила русская общественность. И даже правительство. За приметный вклад в улучшение жизни сирот Аносову пожаловали орден Святой Анны 2-й степени.

   Умер Николай Павлович Аносов 17 сентября 1890 года. Выпестованные Уралом первопроходцы открывали золото не только на Алтае, в Сибири, на Дальнем Востоке, но и в Венгрии, Персии, Египте... Исполать им за их труды.

   

   Лев Сонин


ИСТОЧНИК ИНФОРМАЦИИ:

   Сайт Журнала "Вокруг света"